Родриго Кортес 
Фармацевт

Цветы зла. Триллеры о гениальных маньяках Средневековья – 

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=17360307
«Фармацевт / Родриго Кортес»: Издательство «Э»; Москва; 2016
ISBN 978-5-699-86950-3
Аннотация

Английский граф Стэнфорд привез из Афганистана восточную красавицу, женился на ней, и вскоре родился Ричард. В колледже над мальчиком издевались, обзывали полукровкой, индийской обезьяной. Но однажды вдруг все изменилось. Дик обнаружил в себе дар – он стал видеть внутренним зрением молекулярную структуру вещества. И подумал: наверняка это Божий дар, ниспосланный ему для исцеления заблудших душ. Не сомневаясь в своем высоком предназначении, Ричард оборудовал химическую лабораторию, где изготовил препарат, вызывающий у человека необыкновенный прилив сил. Это открытие вмиг прославило Ричарда, дало ему власть и деньги. Но гениальный фармацевт уже не мог остановиться и задумал безгранично могущественное зелье – «панацею для души», – которое, по его замыслу, должно сделать все человечество счастливым…

Родриго Кортес
Фармацевт

© Кортес Р., 2016
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Пролог

Граф Уильям Стэнфорд чуть сжал колени, подал тело вперёд, переводя Джесси с размашистой рыси в уверенный тяжёлый галоп. Необходимости давать рыжей трёхлетке со звёздочкой во лбу шпоры не было: кобыла понимала малейшее движение всадника.
За спиной полковник Стэнфорд услышал мощный ритмичный рокот множества копыт – самую лучшую музыку, какую он знал, – музыку кавалерийской атаки. Гром копыт отражался от скальных стен долины, подхватывался горным эхом, достигал могучего крещендо.
Пора!
Привычным движением граф Уильям чуть отвёл назад и вбок опущенную правую руку, крепче сжал эфес длинного палаша. Яростное афганское солнце мгновенными брызгами посыпалось со светлой стали клинка. Фигуры пуштунов словно бы даже не приближались, а просто росли на глазах. Вот осталось не более пятидесяти… сорока… двадцати ярдов!..
«Побегут? – ещё успел подумать Стэнфорд, прежде чем врубиться в ряды врага. – Нет. Эти не побегут!»
Прав оказался полковник Стэнфорд, знал, с кем сражается. Не побежали.
Двух первых афганцев Джесси просто стоптала с разгона копытами, только кости захрустели. Вот ещё двое разлетаются в стороны под ударом живого тарана.
А теперь пора приниматься за дело всаднику!
Широкая отмашка палашом справа налево, через шею лошади! Обезглавленный труп валится под копыта коней, скачущих за Джесси, а Стэнфорд даёт обратную отмашку. Кончик клинка вспарывает шею афганца, рыжий бок кобылы становится ярко-алым. Ещё удар! И ещё! Джесси прыгает вбок, ступает по чему-то мягкому, спотыкается, но выравнивается. Она уже вся забрызгана кровью, в крови и высокие кавалерийские сапоги графа.
Уильям Стэнфорд знал: в такой вот бешеной рубке кое-кто из его конников начисто теряет рассудок, пьянеет от крови и смерти. Самому полковнику это свойственно не было, он просто превращался в машину убийства, чудовищную в своей холодной эффективности.
Сзади и с боков слышались жуткие звуки боя: выстрелы пуштунских ружей, свист стали, ржание и храп коней, звериный вой раненых, хруст костей под лошадиными копытами.
Вот ещё один пуштун возник прямо перед оскаленной мордой Джесси, даже попытался схватить кобылу под уздцы, остановить прорыв полковника Стэнфорда вперёд. Зря он это сделал!
Граф ударил пуштуна сверху наискось хорошим классическим синистром, а резкий прыжок Джесси позволил легче вырвать палаш из черепа врага. Вот так, и никак иначе! Вовсе не слишком трудно, если знаешь, как это делается…
…Да, конечно, полковники кавалерии Её Величества королевы редко сами ведут в бой своих молодцов. Но тут был особый случай!
Йоркширские стрелки с тяжёлыми боями отступали к индийской границе от самого Анджуманского перевала. Англичане были предельно измотаны, в отряде чуть ли не половина – ранены. И вот, когда избавление было совсем близко, когда до спасительного Белуджистана осталось не более двух дневных переходов, йоркширских пехотинцев угораздило попасть в ловушку. Они сунулись в долину какой-то крохотной, пересыхающей летом речушки и были заблокированы с обоих концов отрядами повстанцев Мехмед-Шаха. Долина тянулась миль на пять с юго-востока на северо-запад. Как обычно, южные склоны обрывались круто, почти отвесно, а северные взбегали на плоскогорье полого. На южные склоны англичанам, тем более с обозом и ранеными, не подняться. Попробовать уйти на север? Но именно оттуда йоркширцы и отступали с боями. Один вход в проклятую долину. Один выход. И оба закрыты пуштунами Мехмеда. Мешок.
Англичанам пришлось совсем худо. Боеприпасы и продовольствие подходили к концу, почти не осталось питьевой воды, медикаментов… Просматривалась лишь одна печальная перспектива: броситься в последнюю, отчаянную схватку, на прорыв, и поголовно полечь. Потому как о возможности сдачи в плен никто из йоркширских стрелков даже не задумывался – всем было известно, что вытворяют афганцы с пленными англичанами.
Но тут угодившим в капкан йоркширцам повезло. Двое из них сумели незаметно прокрасться мимо афганцев, выбраться на южную сторону плато. Нет, они не бросили своих товарищей, они безумно рисковали не ради спасения собственных шкур. Они просто выполнили приказ своего командира: попытаться выбраться из ловушки и привести помощь. Через сутки два оборванных, предельно усталых и голодных пехотинца наткнулись на походную колонну кавалерийского полка, которым командовал граф Уильям Стэнфорд.
Надо сказать, что сам полковник Стэнфорд был родом из восточного Йоркшира. Узнав о том, в какое положение попали его соотечественники и земляки, он не колебался ни секунды. К чести графа Уильяма: погибай в проклятой долине любая другая английская часть, он принял бы точно такое же решение…
Только вот приказа на деблокирование йоркширцев у Стэнфорда не было, а связываться с командованием – терять драгоценное время! Некого будет спасать по приказу, останутся одни трупы. Полковник взял всю ответственность на себя. Его кавалеристы единогласно и безоговорочно поддержали своего командира, Стэнфорда в полку очень и очень уважали – так, что пошли бы за полковником хоть в преисподнюю. То-то был бы сюрприз для Вельзевула!
И: «За мною, по три, рысью ма-арш!» – походная колонна кавалерийского полка, изогнувшись, как змея, повернула к югу и двинулась в направлении окаянной долины. Триста пятьдесят отборных кавалеристов.
Но в сложившейся ситуации граф Уильям Стэнфорд счёл своим долгом лично возглавить атаку.
Даже на разведку не оставалось времени, удар надо было наносить с марша. Посовещавшись с двумя йоркширцами, Стэнфорд решил бить по группировке, блокировавшей юго-восточную горловину. Он очень надеялся на внезапность и на то, что стрелки, догадавшись о неожиданной помощи, сами из последних сил навалятся на пуштунов со стороны долины. Была у полковника ещё одна надежда, правда, слабая…
Уильям Стэнфорд гордился своим полком. Он – не без основания! – считал, что после Ватерлоо британская тяжёлая кавалерия не имеет равных в мире. Атака такой кавалерии, её таранный сокрушающий удар – очень страшная вещь! Если пехота морально слаба, если пехотинцы струсят, если хотя бы четверть из них ударится в бегство, то получится настоящая бойня, тут врага не спасает и пятикратный численный перевес.
Если бы афганцы, поняв, что неожиданно оказались между молотом и наковальней, дрогнули! Вот тогда кавалеристы графа Стэнфорда попросту порубили бы их в капусту. Но…
Но Стэнфорд помнил, что имеет дело с афганцами. В 1838 году, сорок лет тому назад, когда в родовом гнезде графов Стэнфордов маленький Билли только появился на свет, англичане уже пытались присоединить Афганистан к своим владениям в Индии, чтобы затем использовать как плацдарм для продвижения в Среднюю Азию. И обломали зубы! Из страны пришлось уйти, хорошо ещё, что не с позором.
…Нет, вторая надежда полковника Стэнфорда не оправдалась. Пуштунские повстанцы Мехмед-Шаха не дрогнули, рубки бегущих не получилось. Афганцы дрались яростно и отважно. Косой клин тяжёлой британской конницы с трудом вспарывал плотную массу афганской пехоты.
И всё же вспарывал! Стэнфорд, опытный вояка, великолепно чувствующий ход боя на подсознательном уровне, понимал: ещё чуть-чуть, ещё одно усилие – и победа, его парни прорвутся к йоркширцам. Тогда врагу несдобровать, помощь с той, противоположной горловины ущелья попросту опоздает!
Он снова и снова опускал палаш, нанося смертельные, неотразимые удары. Направо. Теперь – налево. Крест-накрест, склонившись над головой Джесси. Замахнуться, привстать на стременах, ударить, снова замахнуться…
Уильям был отличным наездником, умел слиться с лошадью в единое целое, стать кентавром. Сейчас он бросил узду, освободив левую руку, удерживался в седле, лишь сильно сжимая ногами бока Джесси и предельно напрягая мышцы брюшного пресса. Левой же рукой полковник выдернул из седельной кобуры двуствольный кавалерийский «Дерринджер».
Выстрел в упор! И ещё выстрел, вниз, прямо в чьё-то лицо, заросшее густой чёрной бородищей. Кобыла встала на дыбы, замолотила передними копытами, проламывая черепа пуштунских дакайтов.
Вот так-то, тысяча чертей и шайтанов Хуррума!
Но стрелять умеют не только англичане, тем более что в ближнем бою особой меткости не требуется, тут всё решает хладнокровие и везение. Даже качество оружия не так уж важно…
Круглая свинцовая пуля, раздробившая левую ключицу полковника Стэнфорда, была выпущена из старинного гладкоствольного ружья с ещё кремнёвым курком. Достойно удивления, как такое древнее оружие вообще смогло выстрелить!
Однако смогло…
Удар чуть не выбил графа из седла, пистолет вывалился из его руки, но сознания Уильям не потерял. Вот только удача решительно отвернулась от него, потому что в следующую секунду ещё одна пуштунская пуля досталась Джесси. Рыжей кобыле, любимице графа, угодило точно в белую звёздочку, в середину лба. Лошади начисто снесло череп, а пуля, правда потеряв убойную силу, ударила полковника в грудь.
Если бы не эта, вторая пуля! Граф Уильям Стэнфорд недаром слыл отличным наездником и опытным боевым кавалеристом. Может быть, несмотря на адскую боль в перебитой ключице, он успел бы спрыгнуть с крупа заваливающейся на бок Джесси, сработали бы вбитые в подкорку рефлексы… Но шок от двух попаданий подряд оказался слишком тяжёл даже для него.
Стэнфорд не успел.
Они упали вместе, лошадь и всадник. Всей тяжестью своего мёртвого тела Джесси обрушилась на правую ногу хозяина. Захрустела, ломаясь, бедренная кость, тело полковника насквозь прошила немыслимая, нечеловеческая боль, перед глазами вспыхнули громадные багровые звёзды. Граф Уильям Стэнфорд, командир полка тяжёлой кавалерии Её Величества императрицы Индии и королевы Великобритании, лишился чувств.
Высоко над долиной, в холодных ветрах, дующих с обледенелых вершин Гиндукуша, кружили белоголовые сипы с голыми шеями и зоркими глазами.
Чуяли стервятники – будет им сегодня богатая пожива…

Глава 1

Погода портилась, становилось ветрено и холодно. Ветер шелестел опавшими листьями, посвистывал в кронах облетевших деревьев. Порывами налетал мелкий дождь, временами переходящий в снежную крупку; на востоке, над морем исполинской горной грядой громоздились тяжёлые свинцовые тучи. Солнце, изредка проглядывающее сквозь разрывы облаков, клонилось к закату.
Очень неуютно на прибрежных равнинах Йоркшира в середине ноября!
Но в камине весело потрескивали осиновые полешки, над старинным дубовым столом покачивалась керосиновая лампа с оранжевым абажуром, а на столе стояла бутылка хорошего шотландского виски и тарелка с копчёной грудинкой.
Стэнфорд-холл, двухэтажный особняк отставного полковника, графа Уильяма Стэнфорда, был выстроен почти два с половиной века тому назад, сразу после падения лорда-протектора, Оливера Кромвеля. От суровых северных ветров Стэнфорд-холл прикрывала гряда невысоких холмов, а к востоку миль на пять, до самого мыса Фламборо-Хед и посёлка с тем же названием тянулась унылая равнина, полого спускающаяся к морю.
Сегодня задувало с востока. В такие дни воздух наполнялся запахом соли и водорослей, а из окон кабинета можно было расслышать рокот далёкого, ленивого прибоя, ропот холодных волн Северного моря, набегающих на пустынные песчаные берега.
– Да, дружище, вот так всё оно и было… – задумчиво произнёс Уильям Стэнфорд. – Который же раз я рассказываю вам об этом, Генри? Как бы не в сотый… Подливайте себе виски, Генри. Виски у меня хорош.
Граф Стэнфорд грустно улыбнулся. Он выглядел старше своих пятидесяти лет, короткие тёмно-каштановые волосы обильно припорошила седина, лицо изрезали морщины. Серые, цвета пасмурного йоркширского неба глаза печально смотрели на собеседника из-под густых, чуть нахмуренных бровей. Безупречная линия подбородка, гордая посадка головы, словом, всё в его внешности говорило о том, что это натура волевая, человек умный и сильный. И в то же время внимательный наблюдатель не мог не заметить: отставной полковник Уильям Стэнфорд очень устал, он страдает, он несчастен, и хотя не сломался пока, но предел прочности уже близок.
– И всё же вы победили тогда, десять лет назад, – задумчиво произнёс Генри Лайонелл, сидящий за столом напротив хозяина кабинета. – Победили, Уильям! Пусть вы заплатили за победу страшную цену, но Провидение уберегло вас от смерти.
Генри Лайонелл, преуспевающий адвокат и чуть ли не единственный близкий приятель Уильяма Стэнфорда, выглядел куда моложе графа, хоть они были ровесниками. Крупный, даже, пожалуй, тучный, с густой гривой соломенных волос и короткой шкиперской бородой, он немного напоминал скандинава. В отличие от Стэнфорда, в котором за милю чувствовался аристократ, в Лайонелле сквозило что-то простонародное. Люди, плохо знавшие Генри, порой принимали его за человека недалёкого, чуть ли не тупицу. Но они жестоко ошибались!
Генри думал медленно и тяжело, зато основательно. Стоило лишь дать Лайонеллу время, чтобы упорядочить свои мысли, стоило не настаивать на быстрых ответах, на скором решении, и он мог удивить кого угодно взвешенностью и математической точностью мышления. А ещё Генри был в высокой степени свойственен основательный, добросовестный, хоть несколько тяжеловатый здравый смысл. Кроме того, он обладал богатейшим житейским опытом и умел быть на редкость упорным и настойчивым в достижении цели. Если сравнивать людей с военными кораблями, то Лайонелл напоминал не фрегат, а мощный, пусть неповоротливый, дредноут.
– Провидение? – горько рассмеялся Стэнфорд. – О да! Всевышний милостиво сохранил мне жизнь. Я даже хожу на двух ногах, не так ли, Генри?!
Граф поднялся из-за стола и, тяжело прихрамывая на правую ногу, болезненно морщась, подошёл к окну, забарабанил пальцами по стеклу. На Стэнфорде были надеты свободные домашние штаны из тонкой оленьей кожи и синяя фланелевая рубашка, её цвет подчёркивал нездоровую бледность лица.
– Что до нашей победы… Нет, я не про ту стычку, я про всю кампанию. Победа была бездарно профукана политиканами из Сент-Джемсского кабинета! Министра по делам колоний за Гандамакский договор следовало бы повесить на фонаре! А на соседнем – милорда графа Биконсфильда, вашего обожаемого Беджамина Дизраэли.
– Дался вам милорд Биконсфильд! Он хороший, честный человек. Опытный политик… – неуверенно промямлил Генри Лайонелл.
Графа перекосило, как от острого приступа зубной боли.
– Ну нельзя же нести такую густопсовую чушь! – со страданием в голосе сказал он. – Это называется катахрезой. Противоречием в определении. Сухая вода. Людоед-вегетарианец. Честный политик. Я скорее в эльфов и фей поверю, чем в такое чудо природы. Неумеха он, ваш Дизраэли. Да к тому же жулик, который водит королеву за нос. Я бы ему не то что поста премьера, я бы ему скотный двор мести не доверил.
– Уильям! Как вы можете!..
– Я пятьдесят лет как Уильям. Но, в конце-то концов, вы правы. Я-то наверняка не политик. Для этого занятия мне не хватит подлости. Я солдат.
Лицо Стэнфорда побледнело ещё сильнее, и он с волчьей тоской в голосе добавил:
– Был солдатом. Теперь я никто. Старая развалина, доживающая свой век. Доживающая исключительно из милости королевы Виктории. Если бы не пенсия за ранение… Да вы же не хуже меня знаете – я мало что не нищий! Кроме этого особняка, небольшой ренты да титула, до которого никому нет дела… Э, что там говорить!
Он помолчал, вернулся к столу, тяжело опустился в кресло. Налил себе виски.
Молча выпил с другом и Лайонелл.
– Главное даже не это, – сказал граф тихо и тоскливо. – Генри, я двадцать два года отдал Британской империи. Я служил в Индии. Я сражался в Белуджистане и заработал там болотную лихорадку. Я дрался на афганской границе. Я терял друзей. И насколько же чужим был мир вокруг нас! Впрочем, нет. На самом-то деле отнюдь не мир был чужим – мы были чужими в этом мире.
– Могу себе представить, – сочувственно пробормотал Лайонелл.
– Нет, – покачал головой Уильям Стэнфорд. – Не можете. К великому вашему счастью.
– Уильям, вы не только теряли! – горячо возразил Лайонелл. – И не всё в тех краях оказалось для вас чужим и враждебным. Точнее… не все.
– Вы о Фатиме, не так ли? – Стэнфорд слабо улыбнулся, горькая складка между бровей исчезла. – Что ж… Изредка судьба дарит нам подарки, в противном случае никто бы попросту не захотел надолго оставаться в этом мире.
«Милый друг, – подумал Генри Лайонелл, – я молю Бога, чтобы этот подарок судьбы не оказался горше всех ваших несчастий, вместе взятых. Хотел бы я ошибаться, но некоторые вещи бросаются в глаза…»
– Это необыкновенная редкость, когда мужчина и женщина действительно вместе. Рядом – сколько угодно! – продолжил Уильям. – Рядом, но врозь… Так было у меня с Мэри, матерью Питера. Хоть я с ней и рядом-то толком побыть не успел…
Лайонелл мрачно кивнул. Он издавна приятельствовал с графом, хорошо помнил его первую жену, светловолосую смешливую Мэри. Она сгорела за полгода от скоротечной чахотки, когда её сыну – первенцу графа – исполнилось всего лишь пять лет. Уильяму тогда было тридцать, он сражался в Белуджистане, и даже хоронить Мэри пришлось без него. Да-а, маленькому Питеру пришлось несладко. С пяти лет в частном колледже-интернате, правда, очень хорошем, но без родительской ласки, без домашнего тепла… Может быть, Уильяму стоило взять мальчонку в Индию? Глядишь, и выросло бы из Питера Стэнфорда что-нибудь… другое!
– Я очень благодарен вам, Генри, – сказал Стэнфорд, – за то, что вы тогда так уважительно отнеслись к Фатиме. Не то что эти надутые индюки, мои соседи по Фламборо-Хед. Вашему сыну я тоже благодарен. Ведь Майкл – единственный, по сути, друг моего Дикки.
Лицо графа раскраснелось, брови вновь сошлись к переносице. Чувствовалось, что эта тема задевает его за живое.
– Вы не только мой друг, вы – мой адвокат. Вы отличный, опытный законник. Профессионал в своей области, не так ли? Я хотел бы поговорить с вами, Генри, о положении дел в моей семье. Обо мне, о моей жене и сыновьях. Этот разговор давно назрел. Хотя бы потому, что я не знаю, сколько мне ещё осталось жить, но не думаю, что долго. А положение дел весьма сложное. Мало того. Оно становится всё хуже. С каждым днём.
«Боюсь, что вы не догадываетесь, до какой степени сложное! И насколько хуже…» – подумал Лайонелл, но вслух сказал другое:
– Я знал, что вы заговорите об этом. Для того вы и пригласили меня посетить вас сегодня, разве нет?
– Да.
Словно стылым ветром Северного моря потянуло из окошек кабинета. Словно сгустившееся напряжение дохнуло ноябрьским холодом на дрова в камине, сделало тусклым уютный свет лампы над столом.
– Что бы ни думало на этот счёт так называемое «приличное общество», но перед Богом и людьми Фатима – моя законная жена, – твёрдо произнёс Уильям Стэнфорд. – Она стала христианкой, она приняла англиканство, хоть это дорого ей стоило. Она поступила так из любви ко мне. Она желала, чтобы наш ребёнок был рождён в законном браке. Я хотел того же. Кстати, Фатима не только законная, но и очень любимая жена. А Ричард – законный сын. Мой Дикки. Ничуть не менее законный, чем Питер!
«О да! – угрюмо подумал Генри Лайонелл. – И куда более любимый, чем Питер, вот ведь что самое важное. Мне понятно, почему так получилось. Тогда, в семьдесят восьмом, десять лет тому назад, вы оказались дома. Здесь. Чудом избежав смерти, едва оправившись от страшных ранений, после вынужденной отставки. Ричарду тогда было три годика. И до семи лет, до того, как вы отправили его в колледж, вы были рядом каждый день. И рядом с вами была мать Дикки. Ах, друг мой, видимо, вам нужно благословлять афганцев за их пули, потому что, я уверен, то были самые блаженные четыре года вашей жизни. Мальчик тоже был счастлив эти четыре года, он, конечно же, успел привязаться к вам. Может быть, даже полюбить. Зачем, ну зачем вы отправили его в Йорк?! Вот в чём заключалась ваша самая страшная ошибка! Вы должны были слушаться своего сердца и своей жены. Я же знаю: Фатима умоляла вас оставить Ричарда дома, махнуть рукой на традиции… Но вы хотели сделать из своего любимца настоящего англичанина. Маленького лорда. Йоркский частный интернат, затем – Оксфорд или Кембридж… У меня тогда не хватило настойчивости убедить вас. Не хватило, скажем прямо, проницательности, чтобы представить, как тяжело придётся Дику в интернате. В результате после четырёх лет счастья вы обрекли мальчика на четыре года страданий. Ричард – дважды аристократ по крови, гордец. Как вы. Как его мать. Вы изредка посещали его в Йорке, он изредка приезжал домой на рекреации. Но даже тогда, совсем маленьким, он уже считал ниже своего достоинства жаловаться вам! Он молчал. Он улыбался. Хвала Всевышнему, у вас хватило ума забрать его из интерната два года тому назад. Но для этого потребовалось, чтобы у мальчика случился тяжёлый нервный срыв! И как он теперь относится к вам, вы можете ответить? Хотя бы самому себе? Я вот не могу. Зато я могу с уверенностью сказать, что на Фатиму расставание с сыном подействовало самым разрушительным образом. Ведь ваша любимая жена постепенно сходит с ума, неужели вы не замечаете этого, Билли? Это замечательно, что вы решили дать Ричарду домашнее образование. Но разве вы не могли выписать из Лондона, как домашнего учителя, кого-нибудь другого, а не Ральфа Платтера? Где были ваши глаза, дружище? Материалист-безбожник, фанатик естественных наук, адепт дарвинизма… Человек, для которого нет ничего святого, для которого мораль – звук пустой! Я говорил с ним, и неоднократно. Он сам признавался мне в таких симпатичных взглядах. А вы удосужились поговорить с Платтером по душам? Боюсь, что нет. Ваша семья сейчас – это бочка с порохом. Целый пороховой склад. Не сыграть бы Ральфу Платтеру роль искры…»
– Вы слушаете меня, Генри? У вас такой отсутствующий вид…
– Конечно же слушаю, Уильям. Очень внимательно.
Но не только Генри Лайонелл в эти минуты внимательно слушал графа Уильяма Стэнфорда!
В тёмном коридоре второго этажа, плотно прижавшись ухом к двери графского кабинета, стоял невысокий стройный подросток лет тринадцати-четырнадцати. Младший сын и любимец графа, Ричард Стэнфорд. Дикки.
Красивый мальчик! Чем-то очень напоминал он отца, и в то же время чувствовалось в его внешности нечто восточное, тревожное, унаследованное от матери. Волосы тёмные, почти чёрные, чуть вьющиеся. Чистая линия лба, полные, чувственные губы. Громадные, на пол-лица глаза орехового цвета, а в глазах читается ум и воля. И напряжённый интерес к тому, что говорится сейчас там, за дверью. А вот страха нет совсем.
Чего ему бояться? Он успеет отскочить от двери и исчезнуть за поворотом коридора, едва заслышав хромую походку отца или тяжёлые шаги Лайонелла. Братец Питер? Это животное, по своему обыкновению, нажралось виски и дрыхнет сейчас мёртвым сном. Слуги? Они поднимаются к отцовскому кабинету лишь тогда, когда внизу зазвонит колокольчик! Мать? Ральф вновь одурманил её успокаивающими каплями, – о, Дик знает, что это за капли и почему они одурманивают! – мать сейчас далеко отсюда, в царстве своих грёз. Сам Платтер? Вот его-то уж Ричард точно не боится. Есть на то свои причины!
А как же совесть? Как же Бог, который видит всё? Ведь подслушивать – это очень скверный поступок!
Э-э! Смотря кому и смотря кого подслушивать. И с какими целями. Когда скверный, а когда – единственно правильный. Кроме того, Ричард уверен: его связывают с Богом особые отношения. Бог избрал его. Бог готовит себе помощника. Ведь не просто же так Он дал Ричарду особый ДАР!
Но Бог не в состоянии уследить за всем, да и не Его это работа. Он Бог, а не констебль из посёлка Фламборо-Хед! Значит, Ричард должен сам побеспокоиться о себе. Хорошенько о себе позаботиться, чтобы была возможность развить, осознать, отшлифовать ДАР. Вот тогда он сможет помогать Богу здесь, на земле. Сможет делать людей лучше, чище, добрее.
Но для этого он должен в точности знать, о чём говорят сейчас за дверью кабинета.
Ну-ка, прислушаемся…
– …не получится, Уильям! Майорат есть майорат, – и титул, и всё, чем вы владеете, должен унаследовать старший сын. Питер.
– И никаких возможностей?
– Отчего же, – тяжело вздохнул Лайонелл. – Есть возможности. Вы можете выразить свою прямую волю. Скажем, лишить Питера наследства. Но, во-первых, это грандиозный скандал, пятно на чести вашего рода. А во-вторых, на каком, собственно, основании?
– Он ненавидит мою жену и своего брата. Он сразу возненавидел Фатиму. Я привёз её сюда пятнадцать лет назад, я думал, что Питер привыкнет… Но нет!
«Если бы ты знал, отец, до какой степени Питер ненавидит нас с матерью!» – подумал Ричард, который из-за двери прекрасно слышал каждое слово.
С некоторых пор Дик избегал смотреть в глаза старшего брата без крайней необходимости. Слишком уж взгляд у Питера становился… характерным. Заставляющим поневоле вспомнить о кобрах, удавах и прочих опасных тварях с холодной кровью.
– Поставьте себя на его место, друг мой, – развёл руками Лайонелл. – Вы бы их любили? Что до сроков… Сильные чувства, такие как восторг или, скажем, умиление, не могут длиться долго, сохраняя свой накал. Есть только одно исключение – ненависть. Вам ли не знать, ведь вы же профессиональный военный.
– Он… Он спивается! Он уже законченный алкоголик!
Некоторое время Лайонелл молчал. Затем, кряхтя, выбрался из-за стола. Теперь уже он подошёл к окну, незряче уставился в темноту осенних йоркширских полей. Затем повернулся к другу.
– Не я начинал этот разговор, Уильям, – тихо, почти шёпотом сказал Генри. – Так что… не обижайтесь. Алкоголик, говорите? А вы сами, друг мой? Ведь вы уже не можете прожить без морфия. Молчите. Не спрашивайте меня, откуда мне это известно. Я никогда не шпионил за вами. Но я много чего повидал в жизни. В том числе и морфинистов. Берегитесь, граф! Это билет в один конец. Это драконья пещера шотландских сказок: зайти может любой, но вот выйти…
Сначала Стэнфорд покраснел, затем его лицо залила меловая бледность.
– Иначе я умер бы от боли в покалеченной ноге, – хрипло сказал он. – Понимаете вы это?!
«Я понимаю! – подумал Ричард. – Я понимаю гораздо больше, чем ты, отец. Я знаю, я чувствую, я вижу, откуда у белого порошка такая власть над тобой. Мне очень жаль тебя, отец. Но пока я ещё не могу помочь. Только пока! Скоро, совсем скоро всё изменится. И вот тогда никакие драконы нам будут не страшны. Лишь бы ты продержался. Подожди. Совсем немного подожди!»
– Но ведь доза всё растёт? – спросил Лайонелл. – Сейчас ведь дело уже не в ноге; по сравнению с тем, что вы испытываете, пропустив укол, все боли – это просто детские игрушки! Ведь так?!
Стэнфорд долго молчал, словно не расслышал вопроса. Затем коротко утвердительно кивнул, поднял взгляд потемневших глаз на Генри.
И тот понял, что больше столь жестоких вопросов задавать не следует.
– Тогда вот что я скажу вам, – нарочито сухим тоном произнёс Лайонелл. – Питер, конечно же, осведомлён о вашем пагубном пристрастии. Да? Я так и думал, такого не скроешь. И если вы попробуете обойти старшего сына в вопросах наследования, он может пойти на то, чтобы опротестовать ваше завещание в судебном порядке. Доказать, что вы морфинист, не так уж сложно. Достаточно взглянуть на ваши руки. Достаточно опросить под присягой ваших слуг. Причины же, по которым вы пристрастились к морфию, вряд ли кого-то заинтересуют. Вам ясны последствия?
– Ясны, – потерянным голосом ответил граф Стэнфорд.
Он словно сразу постарел ещё лет на десять, словно бы даже сгорбился от обрушившейся на плечи тяжести. Не спасала даже вошедшая в привычку осанка кавалериста.
– Значит, когда меня не станет, Фатима и Ричард окажутся в полной зависимости от Питера. Это очень скверно, Генри. Фатима никогда не попросит у него ни пенни. Гордость не позволит. Помните, ещё тогда, пятнадцать лет назад, я говорил вам, что по древности, по знатности её род далеко превосходит мой. Она ведь из Тимуридов!
«Да, мать говорила мне об этом, – подумал Дик. – Надо же, как любопытно смешалась во мне кровь двух древних родов! Это ведь тоже не просто так, тщеславие моё тут ни при чём. Это, очевидно, было нужно, чтобы я смог принять ДАР».
– Она ведь не только красавица, – чуть растроганно продолжал Уильям. Он даже слабо улыбнулся каким-то своим воспоминаниям. – Она очень умная женщина, всегда была такой. Когда я спас её, она знала едва десяток английских слов. А я знал столько же на фарси-дари, так что странное объяснение в любви у нас получилось! Ей тогда было всего семнадцать… Вдвое моложе меня. Уже через год она говорила по-английски сносно. Ещё через год – в совершенстве освоила язык!
– Интересно, – прогудел Генри, довольный тем, что разговор хоть немного отклонился от опасного направления, – Фатима ведь и сыну свои лингвистические способности передала. Помнится, вы говорили мне, что он уже освоил латынь, греческий, древнееврейский?
«Это потому, – подумал Ричард, – что мне нужно читать в подлинниках Аристотеля, Галена, Парацельса, Альберта Великого… Мне очень многих нужно прочесть, иначе я останусь беспомощным. Я уже сейчас точно знаю, ДЛЯ ЧЕГО, почти точно – ЧТО, но совсем не знаю, КАК делать. Но я узнаю! И в этом мне помогут не только книги. Ральф тоже поможет, хоть он и негодяй. Ничего, он до поры до времени негодяй, а когда эта пора настанет, тогда… уже я помогу ему».
– Всё верно, – подтвердил Уильям. – Скоро он и немецкий будет знать так же хорошо.
«Ещё бы! – усмехнулся про себя Дик. – Куда мне без немецкого? Ральф говорил, что лучшие химики сейчас – немцы. Великий Либих, Вюртц, Бюхнер… Но я всё равно стану лучше, чем они. Бедняги! У них ведь нет того, что есть у меня».
Генри Лайонелл рано радовался! Стэнфорд вновь вернулся к прежней теме:
– И всё же, Генри, что вы можете мне посоветовать? Не сочтите меня назойливым, дружище, но мне не с кем больше посоветоваться.
– Мне необходимо как следует обдумать наш сегодняшний разговор, – после минутной паузы ответил Генри. – Пока могу сказать только одно: положимся на милость Божью. На промысел Его.
«Верно! – кивнул Ричард. – Только промысел этот проявляется через людские дела, разве нет? Так почему бы не через мои?!»
– Вам пора возвращаться домой, Генри, – вздохнул граф. – Майкл, наверное, уже беспокоится, а до вашей усадьбы шагать целых три мили. Жаль, что я не могу проводить вас… Совсем стемнело и ветер…
– Ничего! – воскликнул Лайонелл. – Не припомню, чтобы в наших краях водились волки или разбойники. Прощайте, Уильям. Мы ещё вернёмся к этому разговору.
Половицы заскрипели под его тяжёлыми шагами. Быстро и бесшумно Ричард метнулся к повороту коридора. Вот и его комната! Всё в порядке.
Ничего не в порядке! Подслушанный разговор вновь пробудил воспоминания, которые Дик так упорно, так старательно загонял на самое дно сознания, в его глубины. Теперь они резонировали, как камертон после удара молоточком, порождая очень странные мысли. Дик не хотел сейчас думать о серьёзных вещах, ему нужно было отдохнуть. Пусть впечатления этого вечера потеряют остроту, отлежатся. Лучше бы всего – уснуть, а завтра утром хорошенько обо всём поразмыслить.
Но разве можно приказать себе не думать о чём-то?!
Можно, по крайней мере, попытаться.
Дик снял с полочки над кроватью небольшой кристалл зеленовато-голубой шпинели, идеальный правильный октаэдр. Это был очень добрый кристалл, он всегда помогал Дику успокоиться, настроить мысли на хороший лад, унять тревогу. Дик глубоко вздохнул и посмотрел на шпинель особым взглядом.
Нет, именно что не посмотрел в обычном понимании этого слова, даже глаза Дика Стэнфорда были в эти секунды закрыты. Просто он захотел ощутить кристалл по-настоящему, а не таким, как видят его все другие люди.
Сегодня восьмигранный кристаллик проявился не в красках и объёмах, не в запахах, а в звуках. Сначала нежный голос флейты вывел опорную ноту, вслед зазвучала малая терция, затем к аккорду шпинели добавилась квинта…
…Генри Лайонелл торопливо шагал по тропке, вьющейся через вересковую пустошь с редкими кустиками толокнянки. Тропка была едва заметна в слабом лунном свете, но Генри хорошо знал дорогу от особняка графа к своей усадьбе. Вообще говоря, здесь, около Фламборо-Хед, адвокат появлялся довольно редко, загородный дом, доставшийся Лайонеллу в наследство от отца – тот был зажиточным сквайром, – по большей части пустовал. Жил Лайонелл в портовом городе Гулле, что милях в пятидесяти к югу от Фламборо-Хед, там же располагалась адвокатская контора мистера Генри. Но Лайонелл любил этот сельский дом, он напоминал ему о днях молодости, и когда Генри получил приглашение Стэнфорда, он даже обрадовался тому, что немного отдохнёт от городской сутолоки, от дел, от клиентов.
Майкл, сын Лайонелла и ровесник Ричарда Стэнфорда, тоже очень любил бывать в загородном доме, построенном дедом. Он с радостью согласился сопровождать отца, тем более что с младшим сыном графа Майкла связывали узы дружбы и он надеялся повидаться с Ричардом. Они не виделись уже около полугода.
Сегодня Генри не взял с собой сына, словно кто-то подсказал ему, что делать этого не стоит. Ничего, думал Лайонелл, пусть мальчики увидятся завтра. Генри хотел остаться в Фламборо-Хед дня на два-три, поохотиться на лисиц.
И вот теперь, шагая к дому, где его дожидался Майкл, Генри был очень доволен этим своим решением. Пусть мальчики встречаются, он будет только рад этому. Но пусть они встретятся под крышей его, Лайонелла, дома, а не в Стэнфорд-холле.
Нет, Лайонелл не был суеверным человеком, многие, как уже было сказано, даже считали его толстокожим, но…
Но Лайонелл давно не чувствовал себя так неуютно, как во время сегодняшнего визита в Стэнфорд-холл! И причиной тому вовсе не разговор со старым другом, нуждающимся в совете и участии, хоть и разговор настроения Лайонеллу не прибавил. Просто сама атмосфера особняка Стэнфордов была как бы пропитана чем-то недобрым, враждебным, зловещим…
Последний раз Генри заезжал к графу этим летом, чуть менее полугода назад. Лайонелл каждое лето проводил в Фламборо-Хед пару недель, считая, что лучшего отдыха и представить себе нельзя.
Так вот, уже тогда Генри Лайонелл сердцем почувствовал: что-то очень неладно в Стэнфорд-холле. Сегодня это ощущение мало того, что подтвердилось, оно резко усилилось!
На вересковой пустоши царила темнота и пронизывающий холод. Ночной морозец сковал лужи, подмерзающая снежная каша похрустывала под ногами. Капли дождя на ветру превращались в пелену ледяных иголок. Иголки кололи лицо, с резким шуршанием отскакивали от затвердевшей ткани непромокаемого плаща.
На душе у Генри Лайонелла было муторно. Его томили очень скверные предчувствия…

Глава 2

Нет, не помог сегодня Дику голубовато-зелёный октаэдр, не успокоила простая и нежная мелодия шпинели, не увела в сон.
Может быть, потому что Ричард, как и Генри Лайонелл, ощущал тяжёлое, недоброе напряжение, нависшее над его родным домом. Точно чья-то злая рука крутит вороток арбалета, натягивая тетиву.
Что дальше? Лопнет струна тетивы? Или арбалетный болт устремится к цели?..
Человеческое мышление – явление загадочное, порой даже пугающее своей сложностью. Особенно когда речь идёт о столь незаурядном человеке, как Ричард Стэнфорд. А младший сын графа Стэнфорда был по-настоящему незауряден, фантастически одарён и в чём-то, – не стоит бояться этого слова, – пожалуй, гениален. Таким людям законы не писаны, их сознание, их постижение мира и самих себя идёт особым путём.
Вот и сейчас мысли Дика словно бы бежали одновременно по двум разным тропинкам. С одной из них Дик очень хотел бы свернуть, но тропинки то и дело сближались, перекрещивались и перепутывались.
…Йорк, колледж-пансионат сэра Энтони Прайса. Дику восемь лет. Хохочущие рожи мальчишек, круг этих мерзких рож, и он внутри круга. Пальцы, тычущие в него, хор гнусных голосов: «Раджа, раджа, закаканный раджа! Убирайся в свою Индию, раджа! Правь там обезьянами! В Инди-ю-ю!»
«Я англичанин! Я такой же, как вы! Не смейте! Мой папа…»
Тогда он был ещё слишком мал, чтобы понять – он не такой же, как они! Ничего, понимание пришло быстро, он всегда внутренне был куда старше своих лет.
«Па-апа? Ха-ха-ха! А кто твоя мать, обезьяний раджа? Наверное, раджиха? Туземная княгиня, принцесса, ха-ха-ха! Знатного обезьяньего рода…»
И не вырваться из проклятого круга. Он слепо кидается на обидчиков, размахивает своими слабыми ручонками, даже попадает какому-то из мучителей по носу. Но – подсечка, и вот он уже ползёт по грязному песку заднего дворика пансионата, руки заворачивают за спину, кто-то вцепляется в его волосы и тычет, тычет лицом в песок: «Ешь, раджа! Лопай, скотина индийская!»
…Те, кто утверждает, что детство – самая счастливая и безоблачная пора в жизни человека, либо беспросветно глупы, либо лицемерят, либо совсем не помнят собственного детства. Безоблачная? Невинная?! Дети – это что-то вроде ангелочков господних?
Как бы не так! Стоит детишкам – тем более подросткам! – объединиться в хоть какое-то подобие коллектива, и по изощрённой жестокости они дадут сто очков вперёд стае голодных волков. Не дай бог оказаться в таком коллективе белой вороной – заклюют! Не дай бог чем-то выделяться, быть не таким, как все, – затравят!
Так что сюсюканье относительно «ангелочков» насквозь лживо, и если сами лгуны не осознают этого, то тем хуже для них. Коль ангелочки в самом деле похожи на человеческих детёнышей, то любой психически нормальный индивид предпочтёт чертенят…
Не такой, как все, – вот в чём ключ! Сейчас Дик хорошо понимал эту нехитрую истину.
Ричард лежал на своей кровати, его широко раскрытые глаза глядели в никуда. Стэнфорд-холл уснул, успокоился в тишине ноябрьской ночи. Лишь резкие порывы восточного ветра толкались в окно комнаты Дика, стучались в стекло, словно ветер просился: «Пустите меня внутрь погреться!» Мысли Дика бежали по дорожке воспоминаний и никак не хотели свернуть в сторону.
Йорк. Колледж Прайса. В мерзком хоре появляются запевалы.
Вот вперёд выбегает Роберт Мюррей, белобрысый крошка Бобби. Мальчик, с которым Ричард попытался поделиться самым сокровенным: своим особым восприятием мира. Тем, что потом он для себя назовёт ДАР О М. Бобби хохочет с озлобленным подвизгиванием: «Раджа у нас особенный! Он говорит, что песочек краси-ивый, ха-ха-ха! Прекрасный, ха-ха-ха! Пусть лопает распрекрасный песочек! Пусть подавится красивым песочком, ха-ха-ха!»
Красивый песочек? Да, пожалуй, с песочка всё и начиналось… И с водички.
Вот и замерцала рядом с первой вторая мысленная тропа. Идти по ней куда приятнее.
…Впервые это произошло, когда ему было около пяти лет. Наверное, что-то подобное случалось и раньше, его удивительные способности, скорее всего, от рождения, но Дик был слишком мал для того, чтобы осознать необычность происходящего.
А в тот жаркий июльский полдень пятилетний Ричард Стэнфорд стоял на песчаной косе, вдающейся в небольшое озерцо, держал за руку мать и внимательно следил за плавающими у самого берега птицами. Озерцо, всего-то в четверть мили длиной, а в ширину – камнем перекинуть, лежало неподалёку от Стэнфорд-холла. Граф Уильям любил изредка порыбачить здесь, а Фатима часто прогуливалась с сыном по отлогим, заросшим дроком и бересклетом берегам.
Стайка диких уток разом, как по команде, переломилась, задрала над водой треугольнички жирных хвостов. Потеребив добычу, утки, осыпанные градом катящихся с них, как ртуть, капель, выровнялись, начали прощёлкивать клювиками воду.
Внимание мальчика привлекли сверкающие капельки на перьях уток, он пристальнее вгляделся в них.
Описать и тем более объяснить дальнейшее очень трудно, если вообще возможно. Это приблизительно то же самое, что попытаться дать представление о цвете ясного июльского неба человеку, слепому от рождения. Или растолковать глухому, как звучит песенка жаворонка. Вода, из которой состояли капельки, словно бы раскрылась Дику изнутри, показала свою глубинную, внутреннюю сущность. Это было неожиданно, ново и феерически красиво!
Пятилетний Ричард перевёл изумлённый взгляд на сероватый песок под ногами. Ошеломляющее чудо повторилось! Снова он видел изнутри строение крупинок песка, словно бы тоненькие ниточки чистейших спектральных цветов, сплетающиеся в узор удивительной красоты и совершенства.
Впрочем, «видел» – это не совсем точно! Мальчик воспринимал внутреннюю, потаённую структуру вещества всеми пятью чувствами сразу. «Изнутри» вода и песок по-разному звучали, по-разному пахли…
Это кажется невероятным, но только кажется! Ведь не считаем мы невероятным то, как некоторые люди в уме извлекают корни любых степеней из восьмизначных чисел. За секунды! Удивительным – да! Но не невероятным. Как они это делают? Неизвестно… А как гениальные шахматисты умудряются играть одновременно несколько десятков партий вслепую, не глядя на доску? Играть и выигрывать! Тоже неизвестно.
Зато известно, что великий Гаусс воспринимал сложнейшие математические формулы как законченные музыкальные произведения, он в буквальном смысле слова слышал музыку чисел, сам писал об этом и рассказывал своим друзьям. Человек ещё толком не познан, человек бесконечно сложен, и природа – или Бог, суть не в названии высших сил! – порой наделяет отдельных людей самыми удивительными способностями.
При всём том Дик был совершенно нормален, психически здоров, разве что его душевная организация отличалась повышенной тонкостью, чувствительностью, унаследованной от матери. Обычно Ричард Стэнфорд воспринимал окружающее так же, как все остальные люди. Камень представлялся ему камнем, стекло – стеклом, вода – водой, металл – металлом. Будь по-иному, случись так, что Дик всегда видел бы за внешней маской истинную, глубинную структуру веществ, он бы, наверное, не выдержал, сошёл бы с ума. ДАР превратился бы в страшное проклятие. Но нет! Чтобы проникнуть «внутрь», преодолеть завесу, ощутить тайное, скрытое от глаз других, Дику необходимо было совершить волевое усилие. Проще говоря, захотеть. И так же, по своему желанию, Дик мог вернуться в обычный мир. Чем старше он становился, тем проще давались ему такие переходы. Сейчас, в тринадцать лет, Ричард «переключал диапазоны» совсем легко.
Прямо там, на берегу озерка с утками, Дик попытался поделиться с матерью той дивной картиной, которая только что открылась ему. Но тщетно! Фатима не могла понять, о чём, захлёбываясь от восторга, говорит ей сын. Не в том дело, что Дик был ещё совсем мал, что ему трудно было выразить словами свои впечатления и переживания. Когда дело касалось обыкновенного и привычного мира, Дик прекрасно с этой задачей справлялся. Просто… Ещё раз: как объяснить слепому, что такое радуга?
С отцом – а Дик и граф Уильям очень привязались друг к другу, тут Лайонелл угадал! – подобная попытка тоже провалилась. И по тем же причинам. А Дику так хотелось поделиться с близкими людьми тем волшебным и потрясающим, что вдруг открылось ему!
И продолжало открываться, каждый день одаривая мальчика чем-то новым, небывалым.
Вот, скажем, сердечко карандаша, которым Дик рисует, переливающийся сполохами света бриллиант в перстне матери и хлопья чёрной сажи на каминной решётке. Что между ними общего? Да ничего!
Но Дик с изумлением видит – точнее, ощущает! – что «изнутри», «под маской» и чёрная сажа, и сверкающий гранёный камешек, и хрупкий серый стерженёк карандашного сердечка чем-то очень похожи друг на друга. Дрожащие ниточки сплетаются в три разных узора, но цвет у ниточек один – ярко-синий. Или это не ниточки, а натянутые струнки невиданного музыкального инструмента. Струнки дрожат, вибрируют, звучат… Надо же: оказывается, мелодия бриллианта, сажи и графита – это одна и та же мелодия, только в разных тональностях!
Но вот как это объяснишь, как передашь другим?! Как до них достучишься? Тем более что Ричард по малолетству и слова-то такого не знает – «тональности». Это ведь тоже мучение – да какое! – попасть в положение умного пса, который всё понимает, но сказать не может ничего, даром что очень хочется.
Пробовал Дик говорить о своём секрете и с приятелем, Майклом Лайонеллом, Майком.
Снова ничего не вышло. Даже хуже, чем с родителями, получилось. Оно понятно: два совсем маленьких мальчика, один из которых пытается объяснить другому нечто невообразимо огромное, нечто такое, чего сам-то не понимает. Тем более что Ричард по уровню умственного развития всегда на два-три года опережал свой возраст, а Майк был именно тем, кем и выглядел: шестилетним мальчонкой.
Кстати, четыре года, проведённые Диком в колледже Прайса, солидно усилили разрыв между внешним, биологическим возрастом Ричарда Стэнфорда и его внутренним мироощущением. Худощавый тринадцатилетний подросток в действительности мыслил и чувствовал скорее как семнадцатилетний юноша. Ничего удивительного: каждый год, прожитый в Йорке, можно смело было засчитывать за два. Да ведь и оказавшись два года тому назад дома, в Стэнфорд-холле, Дик попал далеко не в тепличную обстановку. Безоблачное счастье, чистая радость его раннего детства ушли безвозвратно.
Давно замечено: сильное – но переносимое! – внешнее давление, неблагоприятные жизненные обстоятельства, травмирующие ситуации действуют на детей неординарных именно в этом направлении: такие дети раньше взрослеют. Только – вот беда! – дорогой ценой.
…Да, когда Дик только попал в пансионат сэра Энтони, в те первые месяц-два, пока на него ещё не начал безжалостно опускаться пресс презрительной злобы сверстников, Дик пытался поделиться с некоторыми мальчиками теми чудесными и загадочными вещами, которые открывались ему.
Зря он это делал!
Нет, травить Дика стали бы и так, из вульгарной ксенофобии. Потому что его кожа чуть темнее, чем у других, скулы немного выше и резче обозначены, иной разрез глаз… Потому что он – чужой. Да о чём тут говорить: всем известно, что мать этого отвратительного мальчишки – какая-то дикарка, «обезьянья раджиха»!
А вот, кстати, откуда известно? Сам Дик о своей матери никому ничего не рассказывал!
Там, в Йорке, Дик не задумывался над этим вопросом. Не до того было, да и умение аналитически мыслить, распутывать клубок причин и следствий пришло несколько позже. Но, оказавшись после четырёх лет мучений дома, в Стэнфорд-холле, Дик быстро понял, что к чему, откуда и чьими стараниями долетели до Йорка все эти слухи о его матери.
Ясное дело, старший братец расстарался! Отставному полковнику Стэнфорду было не по средствам платить за обучение младшего сына в таких старинных престижных пансионатах, как Харроу, Итон или Винчестер, граф был вынужден довольствоваться колледжем Энтони Прайса в Йорке.
Впрочем, колледж Прайса тоже был не из последних, а кроме того, старший сын графа – Питер – десять с лишним лет учился в этом интернате. Лишь когда тяжело раненный граф ушёл в отставку и вернулся в Англию, вся семья, включая Питера, собралась в Стэнфорд-холле.
Уильям Стэнфорд, далёкий от гражданской жизни и слабо в ней разбиравшийся, рассудил просто: то, что было хорошо для старшего сына, будет хорошо и для младшего! Даже лучше, потому что способности Питера и Ричарда даже сравнивать было нельзя. Питер оказался туповат, и к перспективам его дальнейшего образования – военного ли, гражданского – граф относился с изрядным скепсисом.
Ричард – другое дело. То, что мальчик незаурядно и разносторонне талантлив, было очевидно для всех, кто знал Ричарда.
Но граф ошибся в одном: он недоучёл всю силу ненависти своего старшего сына к мачехе и младшему брату. Ненависть эта усиливалась ещё тем, что Питер, отнюдь не слепой, прекрасно понимал – отец предпочитает ему Ричарда. Граф, человек прямой и благородный, не принял в расчёт, что Питера хватит на любую подлость и низость, лишь бы досадить посильнее ненавистным «родственникам», сделать Фатиме и Ричарду больно.
И Питера хватило! Десять лет, проведённые в пансионате Энтони Прайса, не прошли даром. У Прайса его прекрасно помнили и многие учителя интерната, и подростки, бывшие немного помладше Питера и до сих пор остававшиеся в интернате. Питер довольно часто бывал в Йорке, заходил он и в «alma mater». Так что ему не составило большого труда рассказать кое-кому про «афганскую княгиню», заморочившую его несчастного отца, про её щенка, который – надо же! – сейчас учится в интернате. Дальнейшее нетрудно предугадать: сплетни, дурные слухи распространяются быстро, точно круги от брошенного в стоячую воду камня. Дошли эти слухи и до самых младших воспитанников пансиона Прайса, до сверстников Ричарда, а уж детишки не подкачали – быстро и с выдумкой адаптировали всю грязь к своему возрасту и восприятию.
На что и рассчитывал Питер.
…Дик тяжело вздохнул, сел на кровати, затем встал и, переступая босыми ногами по холодному полу, подошёл к окну. Близился час полуночи.
Тоскливая и одновременно чем-то непонятно тревожная картина открылась взгляду Ричарда.
Студёный восточный ветер разогнал натёкшие с моря тучи, небо расчистилось. Сейчас на его чёрном бархате сиял и переливался колючим мерцающим блеском король зимы – многозвёздный Орион. На кончике меча небесного охотника и воина повисла маленькая, очень яркая Луна, входящая в последнюю четверть. Луна изливала на чуть присыпанную снежком равнину, спускающуюся к Фламборо-Хед, мертвенный холодный свет странного, чуть зеленоватого оттенка. Стояла полная тишина, лишь порывы ветра постукивали в стекло. Но Ричарду казалось, что он слышит тонкий посвистывающий звук низовой позёмки в сухом вереске, облетевших кустиках толокнянки, слышит морозное шуршание снежинок по мёрзлой земле.
Под стать картине за окном и настроение Ричарда. Тоскливая тяжесть лежит на душе у Дика, и нет сил сбросить её, освободиться. Снова его мысли сворачивают на злую тропку.
У памяти есть интересное свойство: мы лучше помним хорошее, чем плохое, и это прекрасно, иначе жизнь стала бы невыносимо тяжела. Но, во-первых, способность с юмором и без душевной боли оглядываться назад приходит с жизненным опытом, которого Ричарду не хватало, – он всё же оставался подростком, пусть и особенным, уникально талантливым. А во-вторых, не так уж богата была его жизнь на хорошее, разве что первые семь лет, от рождения до того дня, когда пришлось отправиться в Йорк. Зато лиха молодому Ричарду Стэнфорду уже довелось хлебнуть основательно.
…Йорк, колледж-пансионат сэра Энтони Прайса. Дику девять лет. В небольшом дортуаре – спальной комнате на десять мальчиков – предутренняя тишина. Дику снится дом, снится отец, который рассказывает ему о подвигах славных предков, о битвах при Креси и Азенкуре. Эти рассказы для маленького Дика интереснее, увлекательней любой волшебной сказки. Мальчик улыбается во сне. И тут на него обрушивается поток ледяной воды!
Ничего не понимающий, ошеломлённый Дик резко вскакивает с кровати. Мокрая ночная рубашка облепила тело. Слышен дружный издевательский гогот. Пол рядом с кроватью Ричарда натёрт сухим мылом. Сейчас, когда на мыло попала вода, пол становится скользким, словно лёд. Ноги Ричарда разъезжаются, он нелепо взмахивает руками, падает лицом вперёд, сильно ударяется лбом и носом о кровать своего соседа по дортуару, Бобби Мюррея. Из разбитого носа течёт кровь, очень больно. А глумливый гогот всё громче.
«Обделался, обделался, обезьяний раджа обделался!» – слышит Ричард хор визгливых голосов.
Боже, какие негодяи! Они не просто вылили на него полутораквартовый кувшин холодной воды, эти мерзавцы добавили в воду ополоски спитого вчерашнего чая. И теперь его кровать выглядит так, точно он и в самом деле…
Визгливый фальцет Мюррея ввинчивается в уши: «Этот индийский недоносок испачкал своими гадкими соплями мою простынку!»
Глаза Ричарда застилает багровая пелена бешенства. Одна мысль огненным колесом крутится под бровями, наизнанку выворачивает мозг: со всеми не справиться, но хоть бы с одним! Лишь бы добраться до глотки проклятого Бобби, стиснуть её изо всех сил, до хруста, заткнуть его поганую пасть, а там – будь что будет!
Он пытается встать, но вновь поскальзывается на мыльной дорожке, падает в проход между кроватями. Тогда он обеими руками хватает белобрысого Мюррея за ногу, изо всех сил дёргает на себя. Бобби с грохотом валится рядом. Дик, оставив попытки подняться на ноги, подминает врага под себя, его руки смыкаются на горле Мюррея. Тот пронзительно визжит, ему очень страшно. Прямо перед собой Бобби видит белые от неистовой ярости глаза Ричарда. Дик сейчас готов зубами, оскаленными по-собачьи, грызть Мюррея!
Но Ричарда Стэнфорда бьют по голове. Раз, другой, третий. Десяток рук отрывает его от Бобби. И снова Дика бьют по голове. Бьют чем-то тяжёлым. Может быть, тем самым полутораквартовым глиняным кувшином? Удар силён, кувшин раскалывается на черепки, а Ричард снова рушится на скользкий грязный пол.
Следующие несколько часов Ричард запомнил плохо, он словно бы выпал из реальности. Будто бы всё происходило на дне мутного водоёма, куда почти не проникает солнечный свет, где увязаешь в иле и полусгнивших водорослях. И всплыть невозможно, голова превратилась в тяжёлую чугунную гирю, тянет вниз. Страшная сила сдавливает виски, точно в них заколачивают тупые деревянные клинья.
Но вот он приходит в себя, с трудом фокусирует взгляд. Кто это перед ним? А-а, мисс Лайза Клайтон, экономка пансионата Энтони Прайса. Старая дева, ядовитая сплетница. Ричарда мисс Клайтон терпеть не может, хотя, казалось бы, за что? А вот к его старшему брату Питеру, когда тот жил в интернате Прайса, относилась с симпатией…
Скошенный назад лоб, маленький подбородок, острый носик и быстрые чёрные глаза – всё это придавало лицу экономки неуловимое сходство с мордочкой старой, умной и злобной крысы. Не раз Дику хотелось подойти поближе и проверить, не тянется ли за ней розовый голый хвост.
Экономка глядит на Ричарда с презрительным недоброжелательством, словно на нечто противное, нечистое. Так смотрят на таракана или мокрицу.
– Ричард Стэнфорд! – скрипучим голосом говорит она, брезгливо оттопырив тонкую нижнюю губу. – Как вы смели затеять безобразную драку?! За что вы избили Роберта Мюррея? Мюррей не виноват в том, что вы, Ричард Стэнфорд, обмочились в кровати. Как вам не стыдно, Стэнфорд! Ваш старший брат никогда бы так не опозорился!
Ричард не оправдывается, он молчит, чувствуя, как обжигающая ненависть переполняет его, ещё немного, и она хлынет изо рта потоком горькой желчи. Он уже не видит противной физиономии экономки, перед глазами одна клубящаяся темнота, изредка пронзаемая сполохами багровых и голубых молний. В такие минуты не хочется жить…
«Нет, я не заплачу, – думает Дик, упрямо сжимая кулаки. – Не дождётесь вы моих слёз. Я – Стэнфорд! Я потомок древнего и славного рода, рода воинов и рыцарей. Во мне течёт их кровь, и я в ответе перед ними. Как бы мне ни было плохо, я не имею права терять достоинство. Мне просто нельзя плакать!»
Да, это помогало. Там, в Йорке, среди чужих и недобрых людей, окружённый злобными мальчишками, которые травили его, Ричард часто вспоминал рассказы отца о героических прошлых поколениях графов Стэнфордов. Сам Уильям Стэнфорд всегда очень гордился своими предками и хотел, чтобы младший сын тоже испытывал это чувство.
Было чем гордиться! Стэнфорды по праву считались одним из самых старинных и славных родов Йоркшира. Пятьсот лет назад, после битвы при Пуатье, Эдуард, Чёрный принц – так звали наследника соратники за цвет его доспехов – плашмя ударил мечом по плечу Джона Стэнфорда, посвятил его в рыцари. Там, на болотистом берегу Луары, тридцатилетний Джон нанёс таранный фланговый удар, опрокинул ряды французских арбалетчиков. Этот эпизод исторической битвы стал переломным, принёс англичанам скорую победу. Тогда у Стэнфордов появился родовой герб – вставшая на дыбы белая лошадь в красном поле. И гордый девиз: «Plus ultra!» – «Всё дальше!». С тех пор, со Столетней войны, служение интересам Англии, рыцарская верность и честь стали непреложным законом для Стэнфордов.
Веком позже, во время войны Роз, Стэнфорды показали, как они умеют быть верными. Стэнфорды с самого начала были горячими сторонниками Белой розы, стояли за Йорков. Джек Стэнфорд, внук сэра Джона, считал себя вассалом милорда герцога Глостерского, прославленного горбуна, чьё имя наводило ужас на Ланкастеров. Сэр Джек преданно служил своему доблестному сюзерену, храбро дрался в жестоких битвах гражданской войны. В те злые годы измена и предательство словно бурьян и сорная лебеда расцвели среди английского дворянства, заглушая и Белую розу Йорков, и Алую – Ланкастеров. Иные рыцари чуть ли не кичились своей беспринципностью, готовностью продать и предать кого угодно. Взять хоть бы знаменитого графа Уорвика, блестящего военачальника и убеждённого изменника!..
Так вот, ни разу в душах сэра Джека Стэнфорда и двух его младших братьев – Фрэнсиса и Найжела не шевельнулась тень предательства. Стэнфорды были верны герцогу Глостеру, когда он шёл к трону, оставались преданными слугами короля Ричарда III Йорка, сохранили верность Белой розе и тогда, когда последний король из династии Плантагенетов пал жертвой интриг и предательства, потерял корону вместе с жизнью на трижды проклятом поле битвы под Босуортом. Но вот любви и преданности Стэнфордов погибший король не потерял.
«Дикки, – говорил маленькому Ричарду отец, граф Уильям Стэнфорд, – я дал тебе имя в честь короля Ричарда Третьего. В честь великого горбуна. Я, мой мальчик, преклоняюсь перед этим человеком. Он был образцом рыцарской доблести, блестящим полководцем, умным и дальновидным политиком, последним великим королём на английском троне. Мы, Стэнфорды, всегда честно служили Англии и её королям. Твой прапрадед, сэр Роберт Стэнфорд, храбро сражался при Нейсби и сложил голову в бою с «железнобокими» Оливера Кромвеля. Но я скажу тебе, сынок: Тюдоры и Стюарты – выскочки рядом с Плантагенетами! О Виндзорах что и говорить, хоть я и чту нашу королеву Викторию… Никогда не верь злобным наветам на Ричарда Третьего. Его бессовестно оболгали, сделали в глазах потомков хитрым и жестоким чудовищем, властолюбивым маньяком, шедшим к трону по трупам. Это гнусная клевета, сын мой! Помни: историю пишут победители, и горе, если им не хватает порядочности, чтобы не смешивать побеждённых с грязью. Первый из Тюдоров, Генрих Ричмонд, Генрих Седьмой, жалкий торгаш и ничтожество по сравнению с Ричардом Йорком! Победа Ричмонда при Босуорте была бесчестной победой, Генрих купил её на французские деньги, хоть об этом предпочли быстренько позабыть. Его внучка, дочь развратницы Болейн, Елизавета, которую принято называть Великой, была превосходной королевой. Англия многим обязана ей. Тем не менее Елизавете тоже не хватило благородства на то, чтобы не лгать о последних годах короля Ричарда! Наш великий бард, Уильям Шекспир, добросовестно заблуждался, когда писал свои исторические хроники. Но я говорю тебе правду: ты должен гордиться своим именем, это имя истинного рыцаря и великого короля. Рано или поздно правда пробьёт себе дорогу, и все англичане будут с благоговением и гордостью вспоминать о Ричарде Третьем Йорке!»
О, как помогала Дику эта прививка мужества, данная ему отцом, как поддерживала она дух Ричарда в самые трудные, самые тяжёлые минуты!
Что ещё выручало юного Ричарда, давало силы жить и оставаться самим собой в удушливо-злобной атмосфере интерната Прайса, среди всеобщего презрительного недоброжелательства и травли? Сильнейшая тяга к знаниям, желание учиться, вкус к этому занятию. Дик Стэнфорд был жаден до знаний, а природа наделила его изумительной памятью, острым аналитическим умом и выраженной способностью не просто легко усваивать новое, но осмысливать его по-своему, оригинально и нестандартно.
Ричард схватывал всё буквально на лету, в том, что касается химии, физики, биологии, словом, естественных наук, мальчик проявлял феноменальную одарённость, граничащую с гениальностью. Остальные области знаний, скажем, литература, оставляли его равнодушным. Именно в Йорке перед Диком встал главный вопрос, найти ответ на который сделалось его мечтой, основной целью жизни. Правда, осознал он эту цель позже, немного повзрослев, уже вернувшись в Стэнфорд-холл.
Больше всего мальчика интересовала проблема взаимодействия души и тела человека, а ещё более конкретно: можно ли влиять на человеческую душу, влияя на тело с помощью химических и физических агентов? Можно ли вообще улучшить род человеческий, дать людям новую мораль, сделать их добрее, воздействуя на них подобным образом? Конечно, Ричард, при всех своих недюжинных способностях, был ещё слишком мал, чтобы сформулировать проблему так чётко, так определённо и в настолько точных терминах. Но на подсознательном уровне он ставил вопрос именно так.
Учитель естествознания в колледже Прайса был очень неплохой, хоть и он относился к юному Стэнфорду безо всякой теплоты. Тоже ведь можно понять человека: кому понравится, когда десятилетний мальчишка соображает куда лучше, чем ты сам? Нужно быть просто превосходным педагогом, чтобы снести такой удар по самолюбию! Но Дик всё же многое почерпнул на его уроках, хоть главным источником пополнения знаний для Дика уже тогда стало самостоятельное чтение и его загадочный дар, позволяющий мальчику видеть глубинную сущность любого вещества.
Здесь Ричарду повезло: библиотека интерната Энтони Прайса оказалась очень богатой. Было что почитать, и мальчик читал взахлёб.
Тогда-то Ричарду впервые попались очень трудные для понимания, но до чего же захватывающие трактаты великих алхимиков и натурфилософов прошлого: Альберта Великого, Парацельса, Ибн Сины, Галена… В трудах этих выдающихся мыслителей Дик с радостным удивлением натолкнулся на идею панацеи – универсального целительного средства, излечивающего от всех болезней, мечты алхимиков и врачей Средневековья. Причём панацея способна не только излечить человека, но и сделать его лучше, чище, добрее! Благотворно повлиять на его душу. Да-да, не только философский камень, способный обращать в золото всё что ни попадя, влёк естествоиспытателей прошлых веков!
И Ричард начал мечтать о том, как он найдёт или создаст такое средство. А что людей необходимо сделать добрее – хотя бы и против их воли! – мальчик успел убедиться на собственном печальном опыте.
…Йорк, колледж-пансионат сэра Энтони Прайса. Дику идёт одиннадцатый год. В этот последний год своего пребывания в колледже Дик обзавёлся подружкой. Ею стала небольшая изящная кошечка, прижившаяся на кухне пансионата. У неё была короткая ярко-рыжая шёрстка, белый треугольничек на груди и белые носочки на лапках. За цвет шкурки и пронзительно-зелёные, светящиеся в темноте глаза Ричард прозвал кошечку Sparky – Искорка.
Это полная ерунда, что кошки не способны на подлинную привязанность к человеку. Как ещё способны! Искорка, по крайней мере, явственно выделяла Ричарда из всех, как могла, старалась выказать мальчику своё дружелюбие и симпатию. Она даже сопровождала Дика, когда тот прогуливался по саду пансионата, а для кошек совместная прогулка с человеком – признак сильной к нему привязанности.
Рыжая кошечка каким-то непонятным образом узнавала, когда Ричард уходил в библиотеку колледжа и сидел там, погрузившись в очередной натурфилософский трактат или просто мечтая о чём-то своём. Тогда Искорка проникала в библиотеку, тихой незаметной тенью прокрадывалась к своему любимцу и мягко вспрыгивала на колени мальчика. Она устраивалась поудобнее, сворачивалась в пушистый клубок и заводила свою ласковую мурлыкающую песенку. И на сердце у Дика Стэнфорда становилось веселее. Он гладил кошку по тёплой спинке, чесал за ушком. Искорка поднимала голову, смотрела в глаза мальчику своими чуть раскосыми ярко-зелёными глазами. Было в её взгляде нечто древнее, загадочное, будоражащее воображение. Ричарду порой казалось, что Искорка может читать его мысли.
«Может быть, впрямь звери в чём-то мудрее людей? – думал в такие минуты Ричард. – Может быть, им открыто что-то, недоступное для нас, утраченное нами? Вот интересно, есть ли у зверей бессмертная душа? Франциск Ассизский уверял, что да. Впрочем, у Искорки она точно есть. Я в этом ничуть не сомневаюсь. И душа эта куда чище и светлее, чем многие человеческие души…»
Случалось, что ночью Искорка осторожно пробиралась в дортуар. Она подходила к кровати Ричарда, тихо вопросительно мяукала. Ричард спускал руку вниз, гладил кошку. Тогда Искорка одним быстрым движением оказывалась рядом с мальчиком, забиралась под одеяло. Она тесно прижималась к боку Ричарда, «месила тесто» лапками, слегка покалывая Дика острыми когтями. Иногда кошечка лизала его в щёку шершавым, точно маленькая тёрка, языком. Так в обнимку, под мурлыканье, становившееся всё тише, они и засыпали.
Людям, тем более детям, – а Ричард Стэнфорд, несмотря на все свои редкостные таланты и способности, всё же оставался ребёнком! – жизненно необходимо, чтобы кто-то относился к ним с теплотой и любовью. Кошка? А почему бы и нет?! Звери ведь лгать не умеют, их дружба и любовь неподдельны. В удушливом мраке всеобщего недоброжелательства, окружавшем Дика, рыжая кошка стала самой настоящей искоркой, удачно мальчик её назвал.
Человеку нужно не только, чтобы любили его, он сам тоже очень хочет кого-то любить! Без этого жизнь его пуста. Только – вот беда! – душевно прикипев к кому-нибудь, человек становится куда уязвимее.
Ричард снова встал с кровати, обхватил голову руками. Ему уже случалось испытывать всё это несчётное число раз, но легче не становилось. Скорее наоборот – душевная рана, полученная три года назад, болела всё сильнее. Он не умел избирательно выбрасывать что-то из памяти, да и не хотел Дик забывать свою Искорку.
…В тот трижды проклятый вечер он, зайдя в дортуар, увидел на кровати Искорку. Кошка, вытянувшись, лежала на подушке. Мёртвая. Её убили совсем недавно, она ещё не успела остыть и окоченеть. Ричард взял в руки мягкое, неживое тельце, и его затрясло. Голова Искорки безвольно откинулась, свесилась набок, из оскаленной пасти на руку Дика упало несколько капель тёмной крови. Ярко-зелёные глаза кошки потускнели, подёрнулись мутной сизоватой плёнкой.
Всё было ясно. Кто-то безжалостно свернул любимице Ричарда Стэнфорда шею… Кто? Да так ли уж это важно?! Они. Те, кто ненавидел и травил его, те, кто не остановился перед бессмысленной жестокостью, лишь бы причинить Ричарду боль посильнее.
О, это удалось негодяям в полной мере! Ричард стоял, широко расставив ноги, с убитой Искоркой в руках, а пол дортуара раскачивался под ним, точно палуба корабля в штормовую погоду. Он ничего не видел, лишь мутные серые ленты, похожие на болотных змей, свивались перед глазами Дика в спирали и кольца. Только колоссальным, запредельным усилием воли Стэнфорд сдерживал готовые хлынуть слёзы. Он опять остался один… Ричард всем существом своим ощущал тяжёлый ужас случившегося, он понимал: сейчас он может кого-нибудь убить, и нет той силы, которая остановит его. А может быть, он умрёт сам? Ведь невозможно, немыслимо перенести такое острое и всеобъемлющее страдание!
Кроме Стэнфорда, в этот момент в комнате были пятеро его соседей по дортуару. И, видимо, было в побелевшем, как извёстка, лице Ричарда нечто настолько жуткое, что все они, как один, не издав ни звука, осторожно вышли в коридор. Оставили Дика вдвоём с его погибшей любимицей.
В тот же вечер Ричард похоронил рыжую кошку под кустом боярышника, рядом с садовой дорожкой, по которой Искорка, задорно задрав хвост, частенько сопровождала его на прогулках.
Сегодня, глухой ноябрьской ночью, в холодной комнате Стэнфорд-холла, тот ужас и отчаяние трёхлетней давности, оскаленная мордочка мёртвой Искорки, лица и голоса его врагов вновь всплыли в памяти Дика. Дик вновь подошёл к окну, выходящему на пустоши Фламборо-Хед, прижался лбом к стеклу. Он ждал, пока немного утихнет грызущая сердце боль.
Смерть Искорки окончательно прояснила для Дика некоторые вещи.
«Люди в большинстве своём злы, убоги и пошлы, – решил для себя Дик. – Но это вовсе не означает, что никто из людей не может подняться над убожеством и пошлостью. Жил же, например, человек, чьё имя я ношу, великий король, храбрый и благородный Ричард Йорк! И те, кто выше других, должны стараться помочь этим другим, должны попытаться вытащить их из засасывающей трясины злобы и жестокости. Как? Самые сильные слова, самые прекрасные проповеди если и помогают, то ненадолго. Сам Господь устами своего сына сказал людям, как они должны жить! И что же? Изменилось за последние почти две тысячи лет что-то к лучшему? Да ведь, пожалуй, не изменилось, хоть сказано всё было предельно ясно. Значит? Значит, нужно что-то повесомее, чем слово. Что-то материальное, что-то такое, с чем не поспоришь, что-то, заставляющее человека измениться! Вот где помогла бы панацея! Только исцелять это волшебное средство должно не тела, а души людские…»
Вот так сильные люди извлекают уроки даже из своего страдания и отчаяния. И возраст тут не помеха. Не бывает вовсе бесполезного жизненного опыта, пусть даже сколь угодно горького. Потому что именно он определяет и формирует структуру личности.
Ричарду так и не удалось уснуть этой ночью. Дождавшись, пока как следует развиднеется, он оделся и вышел в сад Стэнфорд-холла.
Утро выдалось тёплым и сырым: морской бриз окончательно растрепал вчерашние тучи, а неяркое ноябрьское солнце всё же прогнало ночной холод. На голых стеблях лебеды и бурьяна, на пожухшей траве, на последних листьях лежала пушистая густая изморозь. Её игольчатые кристаллики отсверкивали гранями, переливались в солнечных лучах, медленно таяли. С деревьев срывались тяжёлые капли. От морского берега тянул зябкий ветерок. Привычно, но как-то неохотно, словно по давным-давно надоевшей обязанности, каркали растрёпанные вороны. Начинался новый день.

Глава 3

Если долго и неуклонно натягивать струну лютни, виолончели, гитары – любого подобного музыкального инструмента, – всё сильнее и сильнее, то струна непременно лопнет. Разорвётся. Но, пока этого не случилось, внешне ничего заметить нельзя: как была струна, так и остаётся струной же. Разве что звук у неё становится всё выше, тон всё лихорадочнее и в нормальный музыкальный строй укладывается хуже и хуже.
Обстановка в Стэнфорд-холле за два года, прошедшие с тринадцатилетия Ричарда, с того пасмурного ноябрьского вечера, когда он подслушал разговор отца с Генри Лайонеллом, была чем-то похожа на такую перетянутую струну. Подспудное напряжение исподволь нарастало, становилось почти невыносимым, хотя человеку со стороны было бы непросто заметить это.
Не раз и не два за это время возникало у Ричарда диковинное чувство. Не страх, нет. А что? Трудно подобрать название. Будто идёшь по хлипкому тоненькому мостику над бездонной пропастью. И вот мостик под ногами начинает чуть слышно, едва заметно по-трес-ки-вать… В чём-то такое чувство сродни ирреальному ночному кошмару, только вот проснуться никак не удаётся.
Дик продолжал интенсивно и прилежно учиться, это занимало почти всё его время и спасало от малоприятных мыслей о том, что творится рядом, с близкими ему людьми. По-прежнему юного Ричарда Стэнфорда более всего интересовало естествознание во всей своей гигантской широте и философия, особенно те её области, которые трактовали вопросы, связанные с человеческой душой, которые вообще пытались нащупать взаимовлияние материи и духа.
Как и в колледже Энтони Прайса, Дик полагался в первую очередь на себя, на самостоятельную работу с книгами, благо на книги для своего любимца граф денег не жалел.
Конечно, в чём-то помогал и Ральф Платтер, хотя к пятнадцати годам Ричард уже во многих отношениях перерос своего домашнего учителя. Но вот с другой, несколько неожиданной стороны наставник оказался полезен Ричарду, подтвердив некоторые его предположения.
Ох, лучше бы не подтверждал!
К тому моменту, когда «струна», насквозь пронзившая поместье графа, натянулась до самых последних пределов, Платтер уже пятый год жил в Стэнфорд-холле. И, надо сказать, проклятая струна натягивалась во многом благодаря усилиям Ральфа, в этом отношении горькие мысли Генри Лайонелла оказались пророческими, как в воду глядел самый близкий приятель отставного полковника.
Ричард прекрасно помнил день, когда выписанный графом из столицы домашний учитель – с самыми лучшими рекомендациями! – появился в их доме. Сперва Ральф даже понравился Дику; Платтер, когда это было ему необходимо, умел становиться редкостно обаятельным.
Взгляд светло-серых глаз мистера Ральфа Платтера был удивительно открытым и безмятежным, так что людям, впервые сталкивающимся с ним, казалось, что голова этого рослого широкоплечего мужчины лет двадцати пяти излишними раздумьями не отягощена. Короткая стрижка чуть рыжеватых светлых волос, типично кельтский нос с ощутимой курносинкой. А к этому времени своим происхождением от древних кельтов, капелькой их крови в жилах стали гордиться! Твёрдый, чуть выступающий вперёд подбородок, уверенная линия немного полноватых губ, всегда готовых растянуться в ослепительной белозубой улыбке.
Простецкая внешность – то ли удачливый коммерсантик среднего пошиба из Сити, то ли невысокого ранга чиновник колониальной администрации с неплохими сбережениями, любитель охоты и спорта, поклонник Гладстона и хорошо сшитых костюмов строгого делового покроя. Оживший положительный персонаж из романа Чарльза Диккенса. Словом, примитивный такой индивидуум, от которого каверз и хитростей ждать не приходится, у которого душа, что называется, нараспашку и что на уме – то и на языке, причём и там и там – немного.
Подобные умозаключения, основанные на примитивной физиономистике, были насквозь ошибочными!
На самом-то деле молодой выпускник Оксфорда, действительно обладавший обширными и грамотно систематизированными знаниями, был куда как непрост. Этот человек безгранично любил собственную персону и столь же безгранично презирал всех остальных представителей рода людского.
Основной доминантой его жизненной философии и поведения являлась уверенность, что этот мир предназначен специально для того, чтобы ему, Ральфу Платтеру, хорошо в нём жилось. Что до других людей, то они всего лишь материал, средство для достижения этой высокой цели – прожить свою жизнь возможно лучше и беззаботнее. Этакий убежденный, отлично осознанный эгоизм, ни на унцию не отягощённый рефлексией и моральными нормами, ставший основой личности. Правда, хватало у Платтера ума, чтобы открыто такие свои взгляды не исповедовать, но Ричард, необыкновенно восприимчивый к особенностям натуры других людей и не по годам сообразительный, раскусил своего нового учителя весьма быстро.
При всём том Ральф Платтер имел одно исключительно полезное, заботливо выращенное и натренированное им свойство характера – чёткий, уверенный практицизм. Умение хорошо понимать то, чего в определённой ситуации можно добиться. И умение выбирать самые простые и надёжные способы достижения желаемого результата.
И вот Ральф Платтер попался в ловушку собственного эгоизма! Такое случается чаще, чем принято думать: когда желания и помыслы людей никак не регулируются нравственным чувством, сознанием, что некоторые вещи делать нельзя, просто потому, что их делать нельзя, это бывает опасно для самих таких людей.
Платтер влюбился в мать Ричарда, в Фатиму. Собственно, слово «влюбиться» здесь подходит плохо. Человек, подобный Ральфу, органически не способен влюбиться, а тем более полюбить кого-нибудь, кроме самого себя. Самый настоящий нарциссизм. То, что испытывал по отношению к хозяйке Стэнфорд-холла Платтер, приходится назвать грубым, но точным словом «похоть». Он именно что возжелал Фатиму, как дорогую и красивую вещь, причём возжелал в полную силу, до головокружения и трясущихся рук. Овладеть этой женщиной стало его целью чуть ли не с первых дней пребывания в поместье графа Стэнфорда.
Вообще говоря, жена графа Уильяма могла вскружить голову кому угодно! Тогда, пять лет назад, когда отец решил дать младшему сыну домашнее образование и выписал Платтера из столицы, Фатиме шёл двадцать девятый год, она находилась в расцвете зрелой женской красоты. Красота эта ещё подчёркивалась её инаковостью, её чуждостью для Англии. Среднего роста, она казалась высокой благодаря соразмерности прекрасной фигуры и царственному благородству осанки. Молодая афганка была гибкой, словно веточка ивы или, скорее, клинок рапиры – её гибкость не оставляла впечатления чего-то слабого и субтильного. Как раз напротив, в ней чувствовалась взрывная сила точной и опасной грации, словно в снежном барсе её родных Парапомизских гор. Эта громадная кошка тоже фантастически красива, а вот обижать её категорически не рекомендуется.
Талия исключительно тонкая, такие называют осиными. На стройной и очень красивой шее гордо сидела небольшая голова, обрамлённая, как венцом, двумя толстыми и тяжёлыми чёрными косами, которые Фатима укладывала в сложную причёску. С чуть смугловатого лица из-под тонких бровей внимательно смотрели большие миндалевидные глаза глубокого карего цвета.
Только вот к тому времени, как Ральф Платтер появился в Стэнфорд-холле, прекрасные глаза Фатимы всё чаще выглядели усталыми, а порой в её взгляде вспыхивал тусклый болотный огонёк подступающего безумия. Нет, тогда, пять лет тому назад, жена графа Стэнфорда была ещё почти психически нормальной, однако приступы тяжёлой тоски и депрессии преследовали молодую женщину с всё возрастающей силой, отравляя её жизнь тяжёлыми душевными муками.
Что же послужило причиной медленного сползания хозяйки Стэнфорд-холла в трясину психической болезни? Трудно сказать… Причин было несколько, и действовали они в комплексе. Сказывался тут и тяжёлый культурный шок: ведь совсем молодая афганка была выдернута из привычной почвы, перенесена в совершенно другие жизненные условия. Обращение Фатимы в новую религию – мало ли что она пошла на это добровольно, ради любимого человека, всё равно тяжело отказываться от веры своих предков! Настороженное и неприязненное отношение соседей по Фламборо-Хед, которые видели в ней чужую. Частое одиночество: граф Уильям не хотел брать Фатиму с собой в Индию и Афганистан, она оставалась в Стэнфорд-холле, в обществе малютки Дика и Питера, старшего сына полковника Стэнфорда, изредка наезжавшего домой из Йорка. А Питер относился к мачехе подчёркнуто недоброжелательно!
Затем граф вернулся домой тяжело израненным, мало того, Уильям Стэнфорд стал чувствовать себя ненужным, ведь всю сознательную жизнь он отдал британской армии, и вот – вынужденная отставка! Конечно же, у него стал резко портиться характер. И каково тогда стало Фатиме? Да уж не намного легче, чем мужу! Дальше дела оборачивались всё хуже: граф Стэнфорд попал в волчью яму наркотической зависимости… Такая беда быстро меняет человека в самую худшую сторону! И всё это происходило на глазах молодой женщины, которая, несмотря ни на что, продолжала любить мужа.
Фатима оставалась истинной дочерью своего народа, гордого, смелого и активного. Чуть ли не больше всего леди Стэнфорд изводила мысль о том, что она не может ничего поделать, обречена плыть по течению, точно зная – впереди смертельно опасный водоворот, омут, из которого не выбраться. Её рассудок не желал смиряться с этим, бунтовал, грозил вырваться из подчинения…
Самое печальное – отставной полковник, слишком погружённый в себя и свои беды, не видел грозных изменений, происходящих с психикой жены, здесь его приятель Генри Лайонелл был совершенно прав в своих печальных размышлениях.
Что же оставалось Фатиме? За что могла ухватиться молодая женщина в этой жизни, которая становилась всё более и более чуждой? За любовь к сыну, маленькому Ричарду? О да, бесспорно. Беда, однако, заключалась в том, что к этой любви примешивалась громадная доля беспокойства за будущее своего ребёнка, за то, как сложится судьба младшего сына графа Стэнфорда после смерти отца. Ведь Фатима прекрасно понимала, что старые раны и пагубное пристрастие к морфию вскоре сведут её мужа в могилу. Что тогда будет с Ричардом? С ней самой?
Ничего хорошего ожидать не приходилось: Питер, будущий наследник графа Стэнфорда, от всей души ненавидел свою мачеху и сводного брата.
Впрочем, только ли ненавидел? Что касается Дика, то да, там была только ненависть Питера пополам с презрением. Но вот в том, что касалось отношения Питера к ней самой… Всё было куда сложнее и хуже.
Эта сложность ещё одним тяжёлым камнем ложилась на душу Фатимы, тянула её вниз, в тёмные придонные воды психического расстройства.
Нет, поначалу отношения пасынка с молодой мачехой складывались совершенно предсказуемо и шаблонно, хоть и весьма печально, никаких неожиданных поворотов и подводных камней в них не было. Когда граф Уильям привёз семнадцатилетнюю афганку в Стэнфорд-холл, Питеру едва исполнилось десять лет. Пятью годами раньше умерла мать Питера, Мэри. Трудно было в такой ситуации ожидать, что мальчик с теплотой и добром посмотрит на Фатиму! Питер, конечно же, не успел забыть свою мать, с нежностью и грустью вспоминал о ней, и вот – такой сюрприз! Отец привозит неизвестно откуда неизвестно кого! И эта «неизвестно кто» станет теперь законной женой отца и должна заменить ему умершую мать?! А она, эта афганка, даже по-английски толком двух слов связать не умеет!
Ясно, что Питер Стэнфорд возненавидел новую отцовскую жену со всем пылом своей мальчишеской души, с яростью маленького зверёныша. Все попытки графа Уильяма и самой Фатимы как-то сгладить ситуацию, выправить положение приводили лишь к прямо противоположным результатам.
Вскоре граф покинул Стэнфорд-холл, вернувшись в действующую армию, в Белуджистан, а так и не примирившийся с мачехой Питер возвратился в Йорк, в частный колледж Энтони Прайса.
Прошло семь лет. Вышедший в отставку после тяжёлого ранения граф Уильям вновь оказался дома и с колоссальным трудом выкарабкивался на поверхность жизни, привыкая к новым реалиям. Питер, к тому времени закончивший курс обучения в колледже Прайса, также вернулся в Стэнфорд-холл. Он оказался в сложном и неопределённом положении: сейчас и речи быть не могло о продолжении образования, о дальнейшей карьере. Отец с трудом мог передвигаться даже по дому, так что заботы о небольшом, но требующем неустанного внимания хозяйстве Стэнфордов во многом легли на плечи Питера. Фатима здесь не могла помочь графу и его старшему сыну – скажем, арендаторы из Фламборо-Хед попросту не считали её за хозяйку!
Словом, Питер остался в Стэнфорд-холле на неопределённый срок. Вот тут и начал завязываться тугой узелок, в котором, говоря откровенно, тоже не было ничего неожиданного.
Питеру исполнилось семнадцать лет, столько же, сколько было Фатиме, когда он впервые увидел новую жену отца. А Фатиме – двадцать четыре… Почти ровесники.
Десятилетний мальчик и семнадцатилетний юноша, который из этого мальчика вырос, – совершенно разные люди! У них разная психология, разные жизненные ценности и ориентиры, разный взгляд на мир и окружающих.
Вот Питер и посмотрел на Фатиму этим новым взглядом. Дальнейшее понятно, не так ли? Произошло неизбежное: Питер до безумия влюбился в жену своего отца, леди Стэнфорд.
Это легко объяснимо: в таком возрасте состояние влюблённости для юноши естественно, как дыхание. Так уж устроена природа, что семнадцатилетний юноша просто не может не влюбиться в кого-нибудь, бывает, что влюбляются в статуи, картины, литературных героинь… Здесь, в Стэнфорд-холле и в Фламборо-Хед, у Питера не было никаких подходящих объектов для пылкой юношеской страсти. А в то же время он ежедневно по много раз встречался со своей молодой мачехой…
Фатима же к тому времени, после рождения Дика, стала и вовсе ослепительной красавицей.
Питера Стэнфорда стоит пожалеть: молодой парень попал в железную ловушку инстинкта, в глухую зависимость, он утратил свободу! В подобную ловушку и не такие, как он, попадались… Преодолеть себя, вырваться из оков безжалостного инстинкта и вновь обрести свободу безумно трудно, для этого необходим особый склад характера и сила духа, помноженные на то, что мы называем культурой. Без этой спасительной брони – очень, кстати, тонкой! – человек легко становится добычей тёмных инстинктивных позывов, скатывается до состояния животного.
«Человек рождается свободным, а умирает в оковах». Нет ничего более ложного, чем это знаменитое утверждение.
Руссо хотел сказать, что свобода есть природное, естественное состояние человека, которое он теряет с цивилизацией. В действительности условия природной, органической жизни вовсе не дают оснований для свободы.
Свобода есть поздний и тонкий цветок культуры. Это нисколько не уменьшает её ценности. Не только потому, что самое драгоценное – редко и хрупко. Человек становится вполне человеком только в процессе культуры, и лишь в ней, на её вершинах находят своё выражение его высокие стремления и возможности. В том числе стремление и способность любить. Или остановиться, воздержаться от всякого проявления своего чувства, если оно запретно, греховно в истинном значении этого слова.
Ни требуемого уровня культуры, ни должной силы духа у Питера Стэнфорда не было, и это, скорее, его беда, а не вина! Он не мог остановиться, его неудержимо влекло к Фатиме, словно бы тащило на цепи некой непреодолимой и недоброй силой.
Но как же непохожа была вспыхнувшая в сердце Питера мрачная страсть на обычно светлое и чистое чувство юношеской влюблённости! Ведь та нотка ненависти, которую он изначально испытывал к Фатиме, продолжала властно звучать в нём. Да к тому же он чувствовал, что становится предателем своей покойной матери и тяжело искалеченного отца: ведь его влекло не к кому-нибудь, а к отцовской жене! Всё это не могло не отравлять, не уродовать того, что он испытывал.
Нельзя сказать, чтобы Питер не пытался бороться с самим собой, сопротивляться той злой и бездушной силе, которая всё больше овладевала им. Пытался. Но безуспешно.
А что же Фатима? Самое интересное заключалось в том, что сперва она даже не заметила, что стала объектом пристального, жадного внимания своего пасынка, причём было это внимание окрашено во вполне определённые тона. Слишком другими вещами были в то время заняты мысли молодой женщины: маленьким сынишкой, тяжелобольным мужем, печалью о том, как нескладно сложилась её судьба, обещавшая поначалу столько радости и счастья. Вскоре, однако, не замечать стало невозможно.
Некоторое время Питер ограничивался тем, что бросал на леди Стэнфорд жадные взгляды, старался больше бывать в её обществе, слышать голос Фатимы, словно бы ненароком прикоснуться к её руке. Но надолго такой скромности Питеру не хватило. Как и отец, он был человеком резким, порывистым, не привыкшим сдерживать себя. Да и кто мастер сдерживать себя в семнадцать лет? Единицы, к которым Питер не относился. И однажды, поздним ноябрьским вечером – ноябрь был каким-то проклятым месяцем для Стэнфордов! – он дал себе волю.
Произошла безобразная сцена.
Нет, Питер не специально поджидал её в полутёмном коридоре второго этажа, случайно получилось так, что они шли навстречу друг другу. У него, как и всегда, перехватило дыхание, когда он увидел широко распахнутые глаза Фатимы, её высокий лоб, нитку кроваво-красных кораллов на точёной шее. Лёгкий ветерок от проходящей мимо женщины донёс до его ноздрей тонкий запах жасмина – любимых духов леди Стэнфорд.
Она была уже шагах в пяти за спиной Питера, когда он, не в силах сдержать безотчётный порыв, оглянулся ей вслед.
Великие Небеса! До чего же изящной была её удаляющаяся фигура, словно подчёркнутая светло-зелёным домашним платьем! Как призывно, как маняще сверкнула в тускловатом свете настенных ламп корона её чёрных волос над белоснежным столбиком шеи! И этот сводящий с ума аромат жасмина, который так и держится в воздухе…
Вот тут кровь ударила Питеру в голову, в глазах потемнело, и его мгновенно захлестнула мутная волна до боли нестерпимого вожделения. В три прыжка он настиг ничего не подозревавшую Фатиму, крепко обхватил обеими руками за талию, прижался губами к её открытой шее возле затылка, туда, где пульсировала чуть заметная под кожей тоненькая синяя жилка. Поцеловал раз, другой, третий… Питеру казалось, что время замедлило свой бег, почти остановилось, что каждый поцелуй длится часами. Ещё никогда в своей жизни он не испытывал такого острого, всепоглощающего наслаждения.
– Будь моей! – хрипло зашептал он в ухо растерявшейся на несколько мгновений Фатиме. – Я всё для тебя сделаю, всё, что угодно, только… Только будь моей!
Вот ведь интересно: хоть бы, приличия ради, слово «люблю» произнёс, так ведь нет! И всё правильно: в такие мгновения люди не могут лгать, а назвать то, что он сейчас испытывал к мачехе, словом «любовь» было совершенно немыслимым, и на глубинном, подсознательном уровне Питер это прекрасно понимал.
Но тут Фатима опомнилась. Одним неуловимо быстрым, как у атакующей кобры её родных гор, но мощным движением она разорвала кольцо его рук, обернулась к нему лицом, резко оттолкнула. Её глаза на мгновение точно полыхнули изнутри тёмным янтарём. Взгляд Фатимы, сперва несказанно удивлённый, тотчас наполнился столь же неописуемым презрением.
Да, никогда Питеру Стэнфорду не забыть этого взгляда! Человек ещё может как-то примириться с тем, что его ненавидят, но никогда с тем, что презирают. На такое способны разве что святые.
– Ты что же делаешь, мерзавец? – тихо спросила она, но таким голосом, который хлестнул Питера почище любого крика. – Ты как посмел, дрянной мальчишка?! Взбесившийся щенок!
О, к этому моменту Фатима уже в совершенстве владела английским языком! Ей не составило труда выразить всё своё презрение и негодование.
Но Питеру уже было наплевать на всё. Последняя тоненькая запруда в его мозгу, которая отделяет человека от троглодита, обитателя пещер, с треском лопнула. Он хотел эту женщину! Хотел именно как самку. Здесь, сейчас, немедленно! И ничто его не остановит, он любой ценой добьётся своего. И если для этого потребуется насилие… Что ж, он пойдёт на насилие. И плевать на то, что будет потом и чем придётся расплачиваться.
Питер протянул вперёд руки, пытаясь вновь схватить женщину.
Очень зря он так поступил. Потому что относительно «ничто не остановит» старший сынок графа Уильяма серьёзнейшим образом заблуждался! Есть такая хорошая испанская поговорка: «Одна из первых мер предосторожности – соизмерять желанья и возможности»… Если не следовать этому простенькому правилу, то весьма плачевные результаты могут воспоследовать.
Уж кем Фатима, бесспорно, не была, так это беззащитной овечкой. Ещё до своих семнадцати лет, когда майор Уильям Стэнфорд спас молодую пуштунскую аристократку от участи куда худшей, чем смерть, ей пришлось пройти суровую школу выживания. Кстати сказать, спасать её довелось в ходе умиротворяющего рейда британской конницы по приграничному району, охваченному жесточайшей резнёй меж двух афганских кланов. Элитные части, гордость британской колониальной армии, они насаждали закон Империи там, где отродясь не желали знать никаких законов, кроме закона силы и крови. Межклановая война полыхала уже без малого три года, то затухая, то вновь охватывая истребительным пожаром многострадальный Парапомиз. Легко догадаться, что Фатима, ведущая свой род от легендарного хромца Тимура, занимала в одном из враждующих кланов не последнее место. И дралась с отчаянной храбростью: там, в Парапомизе, совсем не редкость, когда женщина сражается наравне с мужчинами. Даже такая молодая. Ей не повезло, она почти попала в плен к своим злейшим врагам, и лучше не думать о том, что могло её там ожидать. Но тут на авансцене появились два эскадрона британской тяжёлой кавалерии, которые вёл тридцатипятилетний майор Стэнфорд. Ох, какое замечательное получилось «умиротворение», не меньше полусотни порубленных в лапшу трупов за собой оставили. И как-то между делом, заодно, спасли связанную и сильно избитую молодую афганку, девушку изумительной красоты. Дальнейшее нетрудно домыслить…
Всё это, конечно, дела прошлые, и откуда Питеру было о них знать, ведь граф не любил особо распространяться о начале их романа с Фатимой. Если бы Питер знал, то, может быть, призадумался – стоит ли внаглую лезть к даме с таким боевым прошлым. Хотя… Навряд ли! Сейчас мозги у него были начисто отключены.
Так вот, леди Стэнфорд не стала испуганно звать на помощь, пытаться убежать от неожиданно свалившегося, как снег на голову, ополоумевшего поклонника или хотя бы уклониться от захвата. Как раз напротив! Фатима сделала короткий шажок навстречу Питеру и, словно бы даже нежно, прижалась к его груди. Затем последовало неуловимо быстрое и точное движение – правое колено Фатимы врезалось в пах незадачливого искателя амурных приключений. Благо свободный покрой домашнего платья легко позволил ей проделать этот трюк.
Между ног у Питера словно что-то взорвалось. Он со свистом втянул в себя воздух, сдавленно охнул. Невыносимая боль словно вытащила все кости из его тела, сделала его мягким, как тряпичная кукла. Глаза Питера вылезли из орбит, и он тяжело рухнул к ногам своей мачехи. Но сознания всё же не потерял: Фатима грамотно рассчитала силу удара, ей хотелось, чтобы Питер услышал напоследок пару фраз. Дело надо было довести до конца, чтобы хоть как-то обезопасить себя на будущее.
Она склонилась над поверженным Питером:
– Если ты, негодяй, ещё раз попытаешься вытворить что-либо подобное, то я просто сломаю тебе руку. Или обе руки.
Голос Фатимы был полон спокойного ледяного презрения, и Питер сразу же понял: это не пустая угроза. Сломает.
Старший сын графа Стэнфорда издал сдавленное рычание, достойное Минотавра по накалу прозвучавшей в нём злобы. Он с трудом приподнял голову, поднял затуманенный слезами взгляд на Фатиму.
– Я… Я ненавижу тебя! – слова с трудом вырывались изо рта, всё ещё сведённого судорогой боли. – Чтоб ты сдохла, гадина! Ты и твоё отродье… Я доберусь до тебя! Ты… ты пожалеешь, что родилась на свет!
Вот на такой мажорной ноте закончилась эта любовная сцена.
Перед хозяйкой Стэнфорд-холла вставал, однако, очень непростой вопрос: что делать дальше, как реагировать на этот дикий поступок Питера? Рассказать всё мужу? А он поверит ей? Не решит ли граф Уильям, что его жена из каких-то соображений желает очернить пасынка в отцовских глазах? Питер-то, само собой, будет всё отрицать, так что её слово против его слова! Если Питер достаточно умён, точнее хитёр, то он может попытаться перевернуть всё с ног на голову. Дескать, это развратная мачеха домогалась его, он решительно отказался, а она, чтобы отомстить… Ведь сколько имеется примеров, когда женщины подобным вот образом оговаривали чем-то досадивших им мужчин! Вон, хоть Ветхий Завет вспомнить, Книгу Бытие – историю Иосифа Прекрасного и жены египетского вельможи Потифара. Или трагедию дона Альфонсо, короля Кастилии времён Реконкисты и его супруги Изабеллы. Один к одному получается! Граф сейчас ещё толком не оправился от тяжёлых ран, как мужчина он практически несостоятелен и очень тяжело переживает это. Ведь может подумать, что молодой жене подобная ситуация стала нестерпима, вот она и попыталась разрешить её простейшим способом.
Нет, не может он так подумать! Фатима любила мужа и неплохо знала его. Почти наверняка граф поверит именно ей, сердце подсказывало ей это. Только вот что из этого выйдет?
Ничего хорошего. Последствия могут оказаться самыми ужасными.
Ещё раз: граф Стэнфорд тяжело болен, и года не прошло с того момента, как две афганские пули и перелом ноги поставили его буквально на грань жизни и смерти. Так вот, не загонит ли его известие о столь вероломном и подлом поведении собственного сына в ту самую могилу, которую он чудом миновал? Не убьёт ли его такое тяжёлое потрясение?
«Но хорошо, – продолжала рассуждать сама с собой Фатима, – допустим, что муж выдержит этот удар. Он сильный человек, так что, скорее всего, выдержит. И что Уильяму делать дальше? Он ведь не только сильный, он очень резкий, импульсивный человек с взрывным темпераментом. Убить, конечно, не убьёт. Прежде всего, я не позволю. Только… И не простит, и не сумеет сделать вид, что ничего не случилось. Разве он сможет жить с Питером под одной крышей после того, что узнает про него? Нет, не сможет!»
В подобных прогнозах леди Стэнфорд была абсолютно права. Граф прежде всего военный! Для людей его склада и воспитания в плоть и кровь въедается нехитрая максима: «Компромисс всегда обходится дороже, чем любая из альтернатив». Всё верно, на войне это действительно так. Когда имеешь дело с врагом и либо ты его, либо он тебя. Только вот в политике и в семейной жизни всё с точностью до наоборот! Поэтому-то настоящие, хорошие военные редко бывают хорошими же политиками, да и в семейной жизни обычно несчастливы. Разве что надо быть Юлием Цезарем или Наполеоном, но речь-то не о гениях!
Нет, на компромисс граф Стэнфорд не пойдёт, Питера не простит, а значит, выгонит его из Стэнфорд-холла. И какой же, на радость всем сплетникам Фламборо-Хед, разразится грандиозный скандал!..
«И опять же, – печально размышляла она, – Питер не станет молчать. Он постарается привлечь общественное мнение на свою сторону, и, несомненно, ему это удастся. Что будут думать все эти напыщенные сквайры из Фламборо-Хед? Что наглая чужеземка подчинила стареющего и больного графа своей воле, дьявольской интригой стравила отца и сына. И мотив такой гадости сразу же отыщется. Хотела, чтобы граф Стэнфорд выгнал старшего сына, лишил его наследства. Тогда и титул, и Стэнфорд-холл достанутся младшему, Ричарду. То есть сыну интриганки. Соседи и без того косятся на меня, а что же начнётся тогда? И каково будет мужу? Даже сейчас они не могут простить Уильяму женитьбы на мне, а если дело дойдёт до изгнания Питера… Продать Стэнфорд-холл, переехать в Шеффилд, Ноттингем или даже Лондон? Уильяму будет безумно трудно расстаться с родовым гнездом. Да в любом случае это не выход: молва догонит всюду».
Всё-таки удивительно умной оказалась эта молодая женщина! Попав в чужую страну, в чужую среду, она за каких-то семь лет прекрасно разобралась в нравах викторианской Англии, сделала совершенно правильные выводы. Это, кстати, доказывает, что тогда, в семьдесят девятом году, с её рассудком всё было более чем в порядке, всем бы уметь столь точно и ясно мыслить.
О, конечно же, на самом-то деле Фатима была ни в чём не виновата «перед Богом и людьми» и ни на секунду себя виноватой не считала. Она не давала пасынку ни малейших поводов для столь скотского поведения. Но Бог, как известно, не слишком торопится вынести свой вердикт, что до людей…
Беда в том, что люди очень часто не желают верить в то, что было на самом деле. Справедливо и обратное: зачастую они охотно верят в то, чего на самом деле не было. Неизвестно, что хуже – первое или второе.
Словом, проанализировав ситуацию, Фатима приняла решение: ничего о случившемся мужу не говорить. Но она прекрасно понимала, что теперь ненависть Питера к ней и её маленькому сыну возрастёт многократно. Питер тяжело оскорбил её, но ведь с его-то точки зрения это она нанесла ему оскорбление, ответив жёстким, даже жестоким отказом на его домогательства. Мало того – она унизила его. Такое не прощается и не забывается. И всё же Фатима решила, что у неё хватит сил, чтобы выносить тяжкий груз его ненависти. Да, она была храброй и умной женщиной, но время показало, что свои душевные силы она всё же переоценила.
Да и каково изо дня в день, год за годом встречаться под одним кровом с человеком, который ненавидит тебя до темноты в глазах, который желает тебе зла и погибели? Это ведь страшная психологическая нагрузка, и привыкнуть к такому невозможно. Всё равно что жить бок о бок с гремучей змеёй, которая в любой момент может ужалить, и не иметь возможности защитить себя, раздавить гадину. Это бы ещё ничего, у леди Стэнфорд был, как отмечалось, сильный характер. Но если при всём том знать наверняка, что наступит момент, когда змея непременно ужалит, что такой момент не за горами! В самом деле: стоит графу Уильяму умереть, а Питеру вступить в права наследства, и…
Стальные тросы нужно иметь вместо нервов, чтобы такое выдерживать.
…На следующее утро после безобразной сцены в коридоре Фатима встретилась с Питером за первым утренним завтраком. В Стэнфорд-холле старались придерживаться старинных йоркширских традиций, завтракали дважды…
Они сидели за столом втроём: граф Уильям, его жена и его старший сын. За последние полтора месяца здоровье графа несколько улучшилось, он уже мог с трудом, но самостоятельно передвигаться по дому. Четырёхлетний Дикки ещё досматривал последние сны.
Графа с самого раннего утра мучила стреляющая боль в искалеченной ноге. Он держался подчёркнуто прямо, по его внешнему виду нельзя было догадаться, как он страдает сейчас. Лишь мелкий бисер пота на высоком лбу Уильяма Стэнфорда говорил о том, что ему здорово не по себе, что к завтраку он вышел лишь для того, чтобы доказать себе – я могу, я не беспомощный калека и моя сила воли при мне!
Леди Стэнфорд выглядела просто прекрасно, она чем-то даже напоминала Муруганну – богиню вечной юности индуистского пантеона. Та же безмятежная улыбка, те же классически правильные черты лица, удивительной красоты руки, редкостное изящество каждого движения. Никто бы не догадался, что Фатима смогла заснуть лишь за час перед поздним ноябрьским рассветом, что за эту ночь она передумала немало горьких дум и приняла важное решение.
Зато Питер, сидевший напротив отца… Такие физиономии увидишь разве что у типов, страдающих жесточайшим похмельем. Бледное, как извёстка, лицо, покрасневшие глаза с набрякшими веками, под глазами – синеватые полукружья. Пересохшие губы, которые он постоянно нервно облизывал, не сознавая этого. Вот тут точно видно: ночь была бессонной… И сердце в груди дрожит, как овечий хвостик.
Есть от чего дрожать. Питера сейчас более всего волновал один-единственный вопрос. Остальные подождут.
Кинув быстрый взгляд на отца и мачеху, Питер облегчённо вздохнул, по выражению их лиц он понял: Фатима ничего не сказала отцу. Значит, теперь и не скажет! Это хорошо, самая главная опасность миновала, а с этой тварью он рано или поздно посчитается. Нет, мощная тяга к этой женщине, замешенная на вожделении, никуда не делась, она по-прежнему жгла Питера изнутри, точно раскалённые угли. Но теперь это чувство быстро перерождалось, мучительно переплавлялось в иную, ещё более сильную страсть. И то, что тяга всё же оставалась, делало эту страсть ещё сильнее и острее. О! Теперь это была не истеричная детская ненависть осиротевшего обиженного зверёныша, приправленная презрением к «туземке». После вчерашнего вечера, после того, как он, корчась от боли, ползал у её ног, после того, как он поймал полный ледяного презрения взгляд, всё стало куда серьёзнее!
Теперь Питер ненавидел Фатиму осознанно, как только может слабый мужчина ненавидеть женщину, сильную духом и телом, женщину, одержавшую над ним победу, оскорбившую и унизившую его. Ненавидел до головной боли и рвотных спазм. Он не мог спокойно смотреть в это лицо, отводил глаза, чтобы не выдать своих чувств.
Фатима повернула к нему спокойное, равнодушное лицо, сказала несколько слов, смысла которых он не понял: шумело в ушах. Она даже улыбнулась ему холодной и чуть насмешливой улыбкой.
Надо держать себя в руках! Нельзя, чтобы отец заметил резкие перемены в его поведении и настроении. Да и проклятой афганской ведьме незачем подслащивать победу! Это временная победа, посмотрим, кто посмеётся последним, кто и перед кем станет ползать на брюхе в конце концов.
«Именно, что ведьма, – подумал он, что есть сил стискивая зубы. – Как же я сразу не догадался?! Приворожила меня, чтобы затем отшвырнуть и растоптать. Вот таких и сжигали в благословенные старые времена. С каким бы удовольствием я в её костёр дровишек бы подбросил!..»
Нужно было что-то сказать ей в ответ. Всё равно что.
Голос Питера то и дело срывался на хрип от ненависти, которую он безуспешно пытался скрыть под внешне вежливыми фразами. В его налитых кровью глазах клубился мрак.
Граф Уильям, терзаемый жестокой болью и прикладывающий титанические усилия для того, чтобы близкие этого не видели, не заметил в поведении сына ничего особенного. Фатима заметила. Ещё бы!
«Теперь мне с этим жить, – потрясённо думала она. – Чем же такое может закончиться?!»
«Твой конец будет ужасен. Но его – ещё хуже. Ты умрёшь раньше. Но он ненадолго переживёт тебя».
Последние слова сами собой промелькнули у неё в голове. Она вздрогнула, чуть было не выронила чашку с чаем из рук. Что такое?! Чей это холодный металлический голос она сейчас услышала? Раньше с ней никогда ничего подобного не происходило, никаких чужих голосов… Надо прогнать его поскорее! Что сказал голос? Похоже на пророчество. Страшное пророчество – лучше бы оно никогда не сбывалось.
Права ли оказалась леди Стэнфорд, приняв решение скрыть от мужа безобразный поступок Питера? Трудно однозначно ответить на этот вопрос. Порой лучше сразу вскрыть нарыв, пусть даже смертельно рискуя жизнью больного, нежели оставить «всё как есть». Одно можно утверждать наверняка: реши Фатима поступить по-другому, жизнь в Стэнфорд-холле пошла бы по совсем иному руслу и трагедии девяностого года не случилось бы. И, самое главное, Фатима, скорее всего, сохранила бы душевное здоровье и не попала бы под жутковатое влияние Ральфа Платтера. Правда, в таком случае и главного героя этого повествования, Ричарда Стэнфорда, ожидала бы совсем иная судьба.
За эти одиннадцать лет никто так и не узнал о глубинных истинных причинах лютой ненависти старшего сына графа к леди Стэнфорд. Разве что умный, хитрый и превосходно знающий человеческую натуру Генри Лайонелл имел на этот счёт свои предположения, но он молчал, понимая, что любое неосторожное слово, сказанное им своему приятелю Уильяму, может привести к неисчислимым бедам.
Своему сыну, когда мальчик уже вернулся в Стэнфорд-холл из Йорка, Фатима и словом не обмолвилась о гадком эпизоде шестилетней давности, о подлинных причинах исступлённой ненависти его старшего брата к ней самой и к Ричарду. Но Дик, редкостно наблюдательный и наделённый потрясающей интуицией, всё же смутно догадывался: что-то тут не так! Он не раз и не два перехватывал взгляды Питера на мать, наполненные злобной ненавистью с оттенком непонятной Дику тоски. И к ноябрю девяностого года, к моменту, когда перетянутая струна лопнула, погрузив Стэнфорд-холл в горе и ужас, Ричард вплотную приблизился к разгадке.
Это сыграло ведущую роль в том, что часть странного пророчества, внезапно прозвучавшего в голове Фатимы за утренним завтраком, та часть, что касалась судьбы Питера, сбылась на все сто процентов.
Старший сын графа Уильяма, Питер Стэнфорд умер страшной смертью.

Глава 4

Конечно же, Ральф Платтер, который хотел получить от леди Стэнфорд точно то же самое, что и Питер, подошёл к делу совсем другим образом. Это понятно: домашний учитель Ричарда не был взбалмошным подростком, одуревшим от переизбытка половых гормонов, кто-кто, а Платтер привык продумывать свои пути к цели до мельчайших деталей и не любил рисковать. Ни на какую взаимность со стороны Фатимы он не рассчитывал: ему хватило первых двух месяцев, проведённых в Стэнфорд-холле, чтобы понять: эта полубезумная красавица, несмотря ни на что, любит своего мужа, старого графа, и навряд ли собирается изменять ему. Дальнейшие два года лишь убедили его в этом. Да, с каждым месяцем характер графа Уильяма становился всё тяжелее, да, под влиянием всё увеличивающихся доз морфия его личность деградировала, да, его физическое состояние соответствовало семидесятилетнему старику. Даже сквозь дымку своей душевной болезни – а та тоже прогрессировала с каждым месяцем! – его супруга видела всё это. Но тем не менее классический прямой путь соблазнителя был для Платтера закрыт.
И не надо! Так даже интереснее. В холодной похоти Платтера, направленной на хозяйку Стэнфорд-холла, было что-то схожее с отношением охотника к редкой дичи. Трофей ведь тем ценнее, чем труднее им овладеть! К тому же Ральф Платтер не любил торопиться, было в нём что-то от леденящей терпеливости удава, подстерегающего свою жертву. Да и предвкушение удовольствия, медленный и продуманный путь к нему разве не самоценны?
Понятно, что мысль о физическом насилии даже не приходила Платтеру в голову. Это было бы ещё глупее и пошлее, чем дарить леди Стэнфорд букеты, писать ей сонеты, распевать серенады, падать перед ней на колени где-нибудь в саду у розового куста при луне и всё прочее…
Платтер задумал нечто куда более подлое. Тоже насилие. Но психическое! Нужно заполучить душу этой женщины, тогда с тем, чтобы заполучить её тело, не будет никаких проблем. Что же для этого необходимо? Время и Случай, совместное действие которых, как считал Ральф Платтер, недалёкие людишки называют Судьбой, а совсем полные дураки – Божественным Промыслом.
Временем он располагал: обучение Ричарда должно было продлиться никак не меньше пяти лет. Случай же представился изначально. Заключался он в пограничном психическом статусе несчастной Фатимы.
Платтер был не только отличным естественником, эрудированным и с глубокими знаниями, но и весьма неплохим практическим психологом. До чего же хочется иногда спросить у природы: почему она так часто наделяет талантами заведомых мерзавцев? Только ответа не дождёшься…
То, что леди Стэнфорд душевно нездорова (а вскоре будет окончательно психически больна!), Платтер тоже уразумел очень быстро. Кстати, в глазах Ральфа это отнюдь не являлось её недостатком, не снижало ценности будущего «охотничьего трофея». Как раз наоборот, это делало его влечение особенно пикантным, словно добавляло изысканную пряную приправу к приевшемуся блюду. Кстати сказать, в своих воззрениях на человеческую психику Платтер, сам того не зная, предвосхитил учение так называемой «Венской школы». Одним-двумя десятилетиями позже, на рубеже веков такие её адепты и всемирные знаменитости, как ученики Фрейда Альфред Адлер и Отто Рэнк, утверждали, что жизнь – всего лишь компромисс между тем, что нам хочется, и тем, что мы получаем, и в этой сделке всегда участвует страх. А мы лжём – все до единого, – чтобы справиться с этим страхом. Лжём о мире и о самих себе. Вся жизнь основана на фальши, и лишь её степень отличает здорового человека от сумасшедшего. Чего уж там, весьма жизнеутверждающий и возвышенный подход к вопросу. Платтер исповедовал очень сходные взгляды, так что займись он подобными проблемами более серьёзно и профессионально, глядишь, стал бы одним из родоначальников и столпов психоанализа. Есть такая забавная разновидность шаманства пополам с шарлатанством…
Самое интересное заключалось в том, что холодный аналитик и жёсткий прагматик Платтер не заметил, прозевал тот момент, когда зловещая атмосфера Стэнфорд-холла подействовала на него самого! Он ведь тоже по-своему сошёл с ума, приобрёл свою мономанию. Да, он отдавал себе отчёт в своих поступках, рассудок его был трезв, действия тщательно продуманы и просчитаны на несколько ходов вперёд, но всё равно его уже нельзя было назвать психически здоровым человеком. Уже через год-полтора желание во что бы то ни стало завладеть душой и телом леди Стэнфорд превратилось для Ральфа Платтера в самую настоящую навязчивую идею. Как добиться этого чисто технически? Самое бы лучшее – стать для неё чем-то вроде личного домашнего психотерапевта-консультанта. А почему бы и нет? Раз уж он домашний учитель её сына… Лишь бы против такой ненавязчивой психотерапевтической помощи, у которой то громадное преимущество, что исключена огласка, обеспечивается полная приватность, не возражал муж, граф Стэнфорд, его наниматель. Для этого необходимо понравиться графу, а затем, как бы между прочим, намекнуть ему на некоторые странности в поведении его жены и предложить свои услуги даже не в качестве врача, а так… консультанта. Ему ведь важна суть, а не название.
А суть позволит ему, не слишком торопясь, подобрать ключик к личности Фатимы! Ключик, а не грубую отмычку. И вот тогда он войдёт, оглядится по сторонам, будет решать, что следует выбросить, что оставить, а что переделать.
Отношения с обитателями Стэнфорд-холла у Платтера складывались своеобразно, однако так, что Ральфа, в принципе, устраивали. Они не создавали серьёзных проблем, это ли не главное?!
Это только дураки «решают возникшие проблемы». Умные люди ведут себя так, что никаких «проблем» у них не возникает. А уж если всё-таки возникают, то у других. Скажем, у Питера, который сразу проникся к учителю младшего брата глухой неприязнью, разговаривал с Платтером сквозь зубы и при одном виде Ральфа морщился, как от невыносимой кислятины. Платтер относился к Питеру с холодным и чуть высокомерным презрением, практически не замечал его. Дальнейшие события, кстати, показали, что зря Ральф начисто игнорировал старшего сына графа, относился к Питеру словно к пустому месту. Это стало одной из роковых ошибок учителя.
Почему Питер и Ральф, ровесники (Платтер был двумя годами старше), сразу стали так взаимно антипатичны? Наверное, одноимённые заряды отталкиваются не только в физике, а два этих человека глубинно очень походили друг на друга, хотя Платтер, несомненно, был куда умнее и воспитаннее. А быть может, было у обоих смутное предчувствие, что предстоит им столкнуться на тонком мостике, что висит над бездонной пропастью. А затем наперегонки бежать по той дорожке, по которой обратно никто не возвращался.
Была ведь и ещё одна причина, по которой Ральф смотрел на Питера Стэнфорда с пренебрежением и лёгкой брезгливостью, не принимал его всерьёз. Платтер всегда презирал тех, кто сознательно оглупляет и одурманивает себя, разрушает своё тело и свой мозг. Он не выносил пьянства и пьяниц, старался держаться от таких подальше. Сам Ральф совершенно не употреблял алкоголя. А вот Питер ко времени появления Ральфа в Стэнфорд-холле стремительно спивался, и если не стал ещё законченным алкоголиком, то был недалёк от этого. Пил старший сын графа почти ежедневно, зачастую по бутылке и более «Катти Сарк» или чего-то столь же крепкого, и к вечеру обычно плохо держался на ногах. Бывали у него и недельные запои, когда Питер целыми днями не выходил из своей комнаты.
Это началось лет пять назад, примерно через год после достославного «любовного свидания» в коридоре второго этажа.
Люди привыкают ко всему, но Питер не мог привыкнуть кое к каким вещам…
И вдруг он почти случайно обнаружил, что те угли, которые жгут его изнутри, ту жутковатую смесь из ненависти, оскорблённого достоинства и неудержимого влечения, которая колыхалась в нём, подступая к самому горлу, словом, весь этот ужас можно на время заглушить и загасить обыкновенным виски. Вот он и начал заглушать, всё чаще и чаще.
Граф пытался воспрепятствовать ему, но тщетно. Да и не было уже у графа Уильяма достаточных духовных сил для серьёзного противодействия.
Почему люди пьют? Да чтобы придать какую-то сносность существованию, чтобы разбавить спиртным чёрную меланхолию до хотя бы серого цвета. Чтобы, пусть на время, защититься от злобной абсурдности нашего мира. Чтобы не дать своей душе умереть от тяжёлой раны.
Когда душе так больно, то хорошо и такое лекарство. Всё лучше, чем в петлю лезть. Может быть и так. Только ведь алкоголизм похож на хищного зверя, редко кому удаётся приручить его, и никому не удаётся приручить до конца…
А как же смотрела на Ральфа Платтера леди Стэнфорд? Кем он был в её глазах?
Что ж, поначалу Фатима отнеслась к учителю своего сына равнодушно-приветливо. Причём скорее первое, чем второе. Но уже менее чем через год она стала нуждаться в Платтере сильнее и сильнее. Только этот человек мог как-то помочь ей справляться с всё учащавшимися приступами лютой депрессии, когда её начинали посещать мысли о самоубийстве. Или, что ещё хуже, короткими периодами истерического возбуждения. В такие периоды она почти переставала помнить себя, ей постоянно мерещились какие-то жуткие рожи, от которых хотелось то бежать на край света, то яростно сражаться с ними. Бывало и так, что приступ словно бы перебрасывал несчастную женщину на пятнадцать лет назад, в разорённый, истекающий кровью Парапомиз. Исчезали куда-то Англия, Йоркшир, Стэнфорд-холл, муж, сын… Снова вокруг враги, снова её берут в плен, чтобы подвергнуть чудовищным мучениям и издевательствам. Мир становился колючим и нагим, состоящим из острых углов и ломаных линий, болезненно ярким.
Очень жутко сходить с ума, понимая, что с тобой происходит. А Фатима понимала, и это только усиливало её душевные муки, расшатывало без того подорванную психику, толкало за черту. Как же яростно она хотела самостоятельно справиться с подступающим безумием, скрутить его, преодолеть!
Нет, не получалось.
И тут появлялся Ральф Платтер, с какими-то порошками и тинктурами, спокойно глядел своими светло-серыми глазами в её глаза, говорил что-то умиротворяющее… Ей становилось лучше. Точно после лютого мороза она вдруг попадала под тёплое одеяло. Вот только после таких лечебных процедур мир стремительно выцветал, леди Стэнфорд начинала воспринимать его словно бы через толстый слой воды. И куда-то исчезала столь присущая ей аналитическая точность и ясность мышления. Ей становилось всё как-то безразлично.
«Что ж, – вяло и нехотя думала она в такие минуты, – учитель Ричарда помогает мне удержаться на тонкой грани, не свалиться в безумие. Но почему я при этом так глупею? Почему я теряю волю? А-а… Не всё ли равно!»
В самом деле, почему? Такой вопрос задаст сначала самому себе, а потом своему учителю Дик Стэнфорд, но случится это несколько позже, когда ничего уже нельзя будет исправить…
Хозяину Стэнфорд-холла, графу Уильяму Ральф Платтер безоговорочно понравился. Во многом потому, что учитель Ричарда приложил максимум усилий для достижения такого результата. Граф занимал немаловажное место в его планах, а Платтер, когда ему это было выгодно, умел становиться на удивление обаятельным и симпатичным.
Графу Стэнфорду всегда доставляло удовольствие общаться с крепкими, весёлыми и красивыми людьми. До своего ранения и отставки полковник Стэнфорд сам был таким. А в Ральфе – шесть футов роста, у него превосходная осанка, отличная улыбка на все тридцать два здоровых зуба, приятный грудной баритон, раскатистый смех. Сразу видно, нечванливый и лишённый спеси человек, хоть умный и знающий. Сам граф Уильям, как подлинный аристократ, никогда не чванился своим титулом и древностью рода. Гордился, конечно, но это совсем другое дело. При этом граф с величайшим уважением смотрел на людей хорошо образованных, постигших науки, владеющих теми знаниями, которых у самого Уильяма Стэнфорда не было.
Графу очень не хватало простого человеческого общества. Каждый день к себе в гости Генри Лайонелла не зазовёшь. А Платтер с видимым удовольствием выслушивал рассказы графа, часто задавая очень дельные вопросы, играл с графом в шахматы, до которых Уильям Стэнфорд был большой охотник, сопровождал графа на недолгих пеших прогулках в окрестностях Стэнфорд-холла, обсуждал с ним политические вопросы.
Стоит заметить, что Платтер отнюдь не занимался тем, что примитивно льстил графу Уильяму и подстраивался под него. Граф был весьма неглупым и опытным человеком, такую примитивную тактику он распознал бы сразу, и Ральф достиг бы результатов, прямо противоположных желаемым. Но Платтер действительно интересовался историей второй афганской кампании, он в самом деле любил шахматы и неплохо играл в них. Да ведь и взгляды на политику у графа Стэнфорда и учителя его младшего сына были схожими.
Так, как-то раз, прочитав свежий номер «Таймс», Платтер зашёл в кабинет графа, чтобы поделиться впечатлениями:
– Как вам это понравится, сэр! Болтуны из парламентской оппозиции требуют отставки правительства. Их, видите ли, перестала устраивать социальная стратегия кабинета. Боятся резкого полевения тред-юнионистского движения. Чартисты их до колик перепугали. Ну не ослы ли?
– Социальная стратегия? – Граф Уильям недоумённо пожал плечами. – Это что за зверь такой? И кого вы называете ослами, мистер Платтер, правительство или оппозицию в палате общин? Или чартистов?
– Это не зверь, это эвфемизм, – криво усмехнулся Ральф. – Всё равно что вместо «пьяная харя» сказать: м-м… «лицо в нетрезвом состоянии». Словосочетание «внутренняя политика» звучит для большинства людей слишком похабно. Потому что понятие, которое оно обозначает, просто одиозно. Вот и придумали такой заменитель. Ослами же, сэр, я называю и тех, и других, и третьих.
– Совершенно с вами согласен, – кивнул Стэнфорд, усмехнувшись в ответ. – Шестьсот редкостных ослов, палата общин в полном составе. Палата лордов ещё хуже. А её глава, лорд-канцлер, это даже не осёл, к чему обижать несчастное четвероногое таким сравнением! И про похабство любой политики вы справедливо изволили выразиться. У наших политиков ни ума, ни совести отродясь не было, нет и не будет. Впрочем, не подумайте, что я такой скверный патриот. Точно то же самое я думаю о политиках всех времён и любых народов. Будьте любезны, мистер Платтер, принесите мне газету. Хочу сам прочесть заинтересовавшую вас статью.
Генри Лайонелл был не прав, когда думал, что его приятель не удосужился побеседовать по душам с нанятым им учителем. Отчего же, граф не раз говорил с Платтером и на отвлечённые темы. Просто у Ральфа хватало ума для того, чтобы не особо посвящать Стэнфорда в детали своей жизненной философии. Это Ральф с Лайонеллом себе расслабиться позволил, потому как ни с какой стороны в мистере Генри заинтересован не был. Ошибался Лайонелл и в том, что граф вовсе не замечает печальных изменений, происходящих с психикой его супруги. Стэнфорд замечал, он попросту не знал, чем в такой ситуации можно помочь, ведь об истинных, глубинных причинах душевного кризиса Фатимы граф не имел ни малейшего понятия. Так что несколько туманные предложения Платтера о неких «консультациях», наблюдении и мягкой «коррекции» он принял с благодарностью. Здесь Ральф Платтер весьма легко добился своей цели. Можно было заняться подбором ключика.
Так что Платтер не фальшивил, добиваясь расположения графа Стэнфорда. Правда, к наркоманам Ральф относился ничуть не лучше, чем к алкоголикам, но уж здесь пришлось сдерживать себя, стараться, чтобы Стэнфорд не понял – Платтер прекрасно осведомлен о его пороке.
Увы! К девяностому году граф Уильям превратился в законченного морфиниста, здесь Генри Лайонелл как в воду глядел, предупреждая друга о дороге в один конец. Зависимость закономерно переросла из чисто психической в физическую. Теперь граф в прямом смысле слова не мог жить без подкожных инъекций морфина. Дважды в сутки он вводил себе дозу наркотика, иначе…
Иначе его начинал бить жестокий озноб, куда хуже, чем от бенгальской болотной лихорадки, тело покрывалось липким потом и гусиной кожей, из глаз текли слёзы. Затем становилось ещё тяжелее: мышцы рук и ног скручивала судорожная боль, вызывая рвотные спазмы, сжимался в горячий комок желудок, тупой иглой кололо в сердце. Он не мог есть, не мог спать. Настроение становилось одновременно подавленным и раздражительным, а порой граф, обычно уравновешенный, впадал чуть ли не в злобную истерику. Последнее время он испытывал такие страдания каждый раз часа за два до очередного укола и подумывал о том, чтобы перейти на трёхразовый режим приёма наркотика или увеличить дозу. Полковник британской кавалерии в отставке, природный наследственный аристократ, честный, храбрый и умный человек, граф Уильям Стэнфорд стремительно и неотвратимо опускался, заживо уходил в иллюзорный мир наркотических грёз, имеющий мало точек соприкосновения с реальностью.
По известным причинам такая метаморфоза очень даже устраивала Ральфа Платтера.
А что же Ричард? Как относился к своему учителю сын леди Стэнфорд?
Двойственно.
Платтер многое дал мальчику, богатые знания и практические навыки Ральфа помогли Дику точнее понять свой дар, научиться лучше пользоваться им. Но за четыре года Ричард уже взял у Платтера всё, что тот мог передать ему, степени таланта ученика и учителя были несравнимы. Что до жизненной философии Платтера, то Дику она активно не нравилась, а кроме того, он серьёзно беспокоился за мать.
Ещё в восемьдесят восьмом году, месяца за три до того, как Ричард подслушал разговор своего отца с Генри Лайонеллом, он с Платтером прогуливался по саду Стэнфорд-холла. Ральф предпочитал преподавать Дику ботанику именно таким способом.
– Обратите внимание, Ричард. – Платтер сорвал с невзрачного буро-зелёного кустика коробочку соплодия, наполненную мелкими, похожими на маковые зёрна, семенами. – Это белена. Belladonna, если по-латыни. Содержит один из самых сильных растительных алкалоидов. Атропин. У неё есть родственник – дурман. Datura. Знаменитая цикута, которой отравился по своей воле Сократ, была приготовлена как раз из дурмана. Алкалоиды – их открыли совсем недавно – удивительные вещества, Ричард. За ними большое будущее. Они крайне интересно и многообразно воздействуют на человека. Кстати, никотин, содержащийся в табачных листьях, тоже алкалоид.
– Эти вещества, – голос Ричарда стал несколько напряжённым, – могут влиять не только на тело, но и на душу человека?
– Хм-м… Как можно влиять на то, чего нет? Я, Ричард, серьёзно сомневаюсь в существовании души. Впрочем, я уже говорил вам об этом. На психику – да, влияют. Но ведь и примитивный алкоголь способен на такое. Обычный винный спирт.
– И поэтому, мистер Платтер, вы добавляете экстракт белены в тинктуры, которые даёте моей матери? – Ричард пристально посмотрел в глаза своего учителя. – Чтобы воздействовать на её душу? Или психику, если вам так больше нравится… А зачем?
Ответный взгляд Платтера был исполнен несказанного изумления:
– Но откуда вы могли узнать об этом, Ричард?!
Дик, наученный горьким опытом, никогда и ничего не рассказывал Ральфу Платтеру о своём необыкновенном способе видения мира. Меж тем всё было просто: алкалоиды белены – там был далеко не только атропин, Ричард видел больше, чем его учитель! – имели свою форму, свой особый цвет, по-своему звучали. И такие же перевитые ало-багровыми лентами тройные кольца салатного цвета, ту же рокочущую мелодию Ричард распознавал среди других компонентов в тех средствах, которые готовил для Фатимы его наставник.
Дик не ответил на вопрос Платтера, просто продолжал пристально и требовательно смотреть ему в глаза. И Ральф не выдержал. Отвёл взгляд.
Платтер изначально практиковал совершенно верный подход к Дику. Он не делал скидок на возраст, говорил со своим учеником так, как если бы Ричард был уже вполне взрослым человеком.
– Ваша мать на грани серьёзной болезни, – сказал Платтер после продолжительного молчания. – Я пытаюсь не дать этой болезни развиться. Кстати сказать, с ведома и по просьбе вашего отца.
– Душевной болезни, мистер Платтер? – Дик продолжал пристально вглядываться в лицо учителя.
– Да.
– Так ведь, наверное, недаром такие болезни называются душевными, – задумчиво сказал Дик, обращаясь скорее к самому себе. – И значит, мистер Платтер, вы всё же можете воздействовать на душу моей матери.
– Ричард, а почему вас это тревожит? – пожал плечами Ральф. – Я вынужден поступать так ради блага леди Стэнфорд.
«Вот в этом я не уверен, – мрачно подумал Ричард. – Блага? Пожалуй… Но только ли?» – однако вслух сказал другое:
– Просто я очень удивлён. Мне страшно подумать, чем может обернуться такое умение в недобрых руках.
– Надеюсь, вы не мои руки имеете в виду? – Ральф поднял бровь.
– Я тоже на это надеюсь, – тихо ответил Дик. – И я хотел бы надеяться на это впредь…
В следующий раз разговор на сходную тему зашёл у них летом девяностого года, за три месяца до трагических событий, потрясших Стэнфорд-холл. Эти два года не прошли даром, Дик многому научился и многое стал понимать куда лучше. Ему приходилось нелегко. Несмотря на особенности своего диалога с миром, отличающие его от других людей, Дик был самым психически нормальным из всех обитателей Стэнфорд-холла, исключая слуг. Остальные же… О родственниках и разговора нет, каждый из них был по-своему ненормален. Но ведь и Ральф Платтер к моменту развязки всех узелков стал совсем не таким, каким был, когда четырьмя годами раньше появился в Стэнфорд-холле. Мономания съедала его заживо!
Примеры воздействия на сознание, разум и душу человека с помощью химических веществ были у Дика перед глазами. Отец, который становится нормальным, почти таким, как прежде, только после введения дозы наркотика, обычного раствора белого порошка. Что же происходит с его бессмертной душой? Почему она так страшно изменилась? Но если психика, если душа под влиянием какого-то порошка может становиться хуже, то, наверное, справедливо и обратное? Вероятно, под воздействием другого порошка она может становиться лучше?
Ох уж это понятие, исключительно важное для Ричарда! «Душа» – простое слово, которое понятно всякому, или, сказать точнее, каждый думает, будто знает, о чем идет речь, когда слышит это слово.
Но стоит задуматься, и приходишь к выводу, что душа не может быть некоей неизменной, вневременной и вечной сущностью, – такой души никогда не было, никто из нас ею не обладает. Душа юноши и душа старца хотя бы сохраняют идентичные черты, если речь идет об одном и том же человеке, а дальше… Душа его в те времена, когда он был ребёнком, и в ту минуту, когда, смертельно больной, он чувствует приближение агонии, – эти состояния чрезвычайно различны.
Мать. Она уже почти полностью утратила рассудок, у неё случаются жуткие припадки буйства. И вновь, лишь после приёма препаратов брома и некоторых других тинктур она на какое-то время становится почти нормальной! Правда, кое-что в её характере и поведении меняется, и меняется так, что невольно возникают сомнения: а не хуже ли лечение самой болезни?
Старший брат. Питер интенсивно спивается. И пьяный, и трезвый, и с похмелья, и в состоянии глухого запоя он был неприятен Ричарду. И всё же подросток не мог не заметить, что Питер пьяный и Питер трезвый – совершенно разные люди! Значит, примитивный алкоголь может так кардинально менять человека? А если это будет не алкоголь, а нечто неизмеримо более сильное?! И вновь, – кто сказал, что изменения должны быть непременно дурными?
Меж тем феноменальные способности Ричарда продолжали развиваться! Теперь уже он интуитивно, на подсознательном уровне чувствовал, как изменить, модифицировать то или иное вещество таким образом и в таком направлении, чтобы оно приобрело физиологическую активность, стало бы способно воздействовать на психику людей. Правда, это знание оставалось пока зыбким, смутным и неопределённым, однако Ричард уже начал приобретать навыки блестящего химика-практика.
…Вновь они с Платтером гуляли по дорожкам сада.
– Так вы полагаете, мистер Платтер, что только недостаток наших знаний не позволяет нам вмешиваться в любые психические процессы других людей по своему произволу? – Этот вопрос Дика звучал скорее как утверждение, как нечто хорошо продуманное и осознанное.
– Да. Но овладение этим знанием – вопрос времени и таланта, – уверенно ответил Платтер. – Мне кажется, что вы тоже стремитесь к нему, Ричард.
– Пожалуй, – задумчиво откликнулся Дик. – Но мне немного страшно. Такое знание потенциально содержит в себе большой вред. И опасность.
Ральф иронически усмехнулся:
– Это можно сказать о любом знании. Любое знание в чём-то вредно и опасно.
– А как же быть с известной максимой Декарта «Знание – сила»?
– Кто сказал, что одно противоречит другому? Кстати, должен заметить, что у вас, Ричард, имеются все предпосылки к тому, чтобы подобными знаниями и способами овладеть.
– Даже если это так, – голос Дика стал напряжённым, – я ещё не до конца уверен, во имя какой цели…
– А зачем вам задумываться об этом? – перебил его Ральф, которого тема разговора тоже очень задевала за живое. – Вы же хотите посвятить себя науке, я не ошибся? Наука отвечает на вопрос «как?». Вопросы «зачем?» и «почему так, а не иначе?» не относятся к её компетенции. Это дело философии и религии. Мой вам совет: держитесь подальше и от того, и от другого.
Ричард долго молчал, а затем пристально посмотрел в глаза Платтеру. Взгляд Дика был испытующим и недобрым.
– Но ведь вы, мистер Платтер, уже применяете эти знания и способы на практике… – тихо произнёс он. – И мне это весьма не по вкусу.
– Что вы имеете в виду?!
– То, что вы делаете с моей матерью. Это ведь уже не только лечение. И не столько помощь, сколько… что-то другое. Чего вы хотите от неё, мистер Платтер? Зачем вам это нужно?
На несколько мгновений Ральф растерялся, такого он не ожидал. Платтера подвела самонадеянность, он недооценил наблюдательность Ричарда. Кроме того, Ральф не мог знать о том, что способности Ричарда развились до той степени, когда побочные воздействия тех препаратов, которые Платтер давал Фатиме, стали понятны для его ученика.
– Вы заблуждаетесь, Ричард, – наконец ответил он, обречённо вздохнув. Вопрос Ричарда не слишком понравился ему. – Во всяком случае, я желаю вашей матери, леди Стэнфорд, только добра. У вас есть основания сомневаться в этом?
– Да. У меня есть такие основания.
– В таком случае… – Платтер демонстративно пожал плечами. Его удивление достигло такой степени, что он замешкался с ответом: подбирал слова. – Изложите их мне. Или поведайте о своих подозрениях матери, которую я лечу. Или отцу, графу Стэнфорду. Или своему брату.
В двух последних фразах Ральфа отчётливо прозвучала издёвка.
– Боюсь, что это не принесёт пользы, – задумчиво сказал Дик. – Скорее наоборот – может навредить и матери, и отцу. К тому же я ещё не во всём разобрался, многого не понимаю. Излагать, как вы выразились, что-либо вам я не стану.
Платтер постарался сдержать себя, хоть и вопросы Дика, и его ответные реплики, и общее направление их беседы ощутимо беспокоили его. Лицо Ральфа застыло наподобие гипсовой маски. Но не опасаться же всерьёз этого настырного подростка, пусть и наделённого недетским умом и проницательностью! Нет, Ричарду не стать помехой его планам! Помех больше вообще не осталось.
– Тогда давайте сменим тему разговора. Ваши недомолвки и намёки оскорбительны, вы не находите, Ричард? – В его спокойном невыразительном голосе явственно прозвучала зловещая нотка. – Я не собираюсь давать вам отчёт в своих действиях. Причина же того, что вы многого не понимаете, совсем проста: вы ещё слишком юны.
Дик промолчал. Но глядел он на Платтера цепко, настороженно. И Ральфу казалось, что он понимает ход мыслей Дика и таивший массу оттенков взгляд. Очень неуютно стало мистеру Платтеру под этим неприязненным взглядом…
Платтер недооценил своего ученика: хоть недавно Ричарду исполнилось лишь пятнадцать лет, он догадывался, чего именно добивается от его матери Ральф. Но именно догадывался, и что ему было делать со своими смутными догадками и домыслами? Обратиться к отцу, графу Уильяму? Предостеречь его? Но от чего? Чем, хоть в малой степени, подтвердить свои подозрения? Сослаться на то, что благодаря своим особым способностям он попросту видит: лечение Платтера, пусть удерживая его мать на тонкой грани, в то же время лишает её воли? Но граф, скорее всего, просто не поверит ему, отмахнётся от беспочвенных фантазий сына. Если вообще захочет его выслушать: слишком разрушительно успели подействовать на Уильяма Стэнфорда белые кристаллы морфина, уж это Ричард понимал отлично! Можно сказать, что в реальном мире граф Стэнфорд пребывал теперь лишь время от времени, и периоды таких просветлений непосредственно зависели от тех же белых кристаллов. Поговорить с учителем в более жёстком тоне? Опять же: где основания? Ведь ничего конкретного предъявить Платтеру он пока не мог. Так что позиция Ральфа непробиваема: даже понимая, что Ричард на верном пути, что Ричард раскусил его, Платтер всегда может просто высмеять Дика…
Интересно всё же устроен человек! Ричард серьёзно беспокоился за мать, его выводило из себя собственное бессилие, невозможность как-то повлиять на ситуацию, переломить ход событий, но при всём при том… Не отдавая себе в этом отчёта, он был даже чуточку доволен тем, что узнал, о чём догадался! Потому что теперь Ричард получил лишнее подтверждение тому, что внешним воздействием с человеком, с его поведением, психикой, с его душой можно сделать всё, что угодно. А эта мысль, уверенность в том, что подобное воздействие возможно, была исключительно важна для Ричарда. Ральф Платтер ошибался: Ричард вовсе не собирался становиться учёным, его манила куда более высокая цель. Да, Дик хотел познать законы природы, управляющие миром и человеком в этом мире, но лишь для того, чтобы научиться менять внутреннюю сущность людей, делать их лучше и добрее. Чтобы стать помощником Всевышнего на земле, никак не меньше! У него есть важная и святая обязанность: изменить картину мира, исправить его. У него есть миссия. Призвание.
И – самое главное! – Ричард пребывал в полной уверенности: ему осталось совсем чуть-чуть до того момента, когда он сможет дать Платтеру бой его же оружием. Не только Платтеру… Вещества окружающего мира всё полнее раскрывались ему, он всё лучше понимал их потаённый язык. Да, совсем немного, и он сам станет воздействовать на людей, но лишь во имя высоких, светлых целей. Причём – Дик был уверен в этом – его возможности будут куда богаче, чем у Ральфа Платтера. Тогда первыми, кому он поможет, чью душу исцелит и улучшит, станут отец и мать, а там дело дойдёт и до брата, и до Платтера, и до… до многих других!
Как знать… Дай судьба Ричарду ещё год времени, возможно, всё пошло бы так, как ему хотелось. Предпосылки к тому имелись. И в этом случае совсем по-другому сложились бы судьбы многих людей…
Но нет, не было у Ричарда Стэнфорда этого времени. До трагической развязки оставалось всего-то три месяца.
Меж тем через неделю после этого разговора долгие усилия Ральфа Платтера всё же увенчались успехом, он добился своего, ключик, который Платтер так настойчиво подбирал, сработал! Что ещё раз доказывает: даже замыслы, продиктованные манией, безумные замыслы, можно реализовать, если взяться за дело со столь же безумной методичностью, настырностью и хитростью. Non vi sed saepe cadendo. Не силой, а повторением. Капля, как известно, долбит камень частотой падения.
Ральф Платтер в чём-то опередил своё время. Та комбинация солей брома и растительных алкалоидов, которую он использовал для лечения Фатимы, оказалась редкостно эффективной. Значительно позже, в середине двадцатого века, такие комплексные препараты назовут транквилизаторами, а их воздействие на психику больного – седативным, успокаивающим.
Но в нашем евклидовом мире любая палка о двух концах, и у любой медали есть обратная сторона. Успокаивая больного, сглаживая разрушительные биения психики, подобные средства резко снижают уровень критичности у человека, который их принимает, лишают его воли, делают повышенно восприимчивым к внушению. Обычно такой побочный эффект не слишком страшен, но вот если психотерапевт преследует какие-то свои цели, если он хочет подтолкнуть своего пациента, направить путь его души в желательную для себя сторону… Тут, как говорится, возможны варианты.
Платтер чисто интуитивно – а он был наделён тонкой интуицией, особенно если дело касалось его выгоды! – догадался об открывающихся перспективах. И сумел использовать их на все сто процентов, пусть для этого потребовалось почти три года. Нет, Платтер не использовал гипноз или что-то подобное гипнозу, в этом не возникло необходимости. Вкрадчивое, осторожное, но чуть ли не ежедневное внушение стало не менее эффективным инструментом, Фатима оказалась практически беззащитна перед ним.
Словом, к концу лета девяностого года Ральф Платтер и леди Стэнфорд стали любовниками; охота Платтера на редкую дичь всё-таки увенчалась успехом, он мог торжествовать.
Ральф и торжествовал, не зная, что продлится его триумф очень недолго, а закончится совершенно чудовищно.
Понимала ли Фатима в полной мере, что произошло? Или её больной мозг, её затуманенное – не без помощи Платтера – сознание не могли до конца вникнуть в создавшееся положение, просветить его безжалостно холодным лучом анализа? Трудно сказать…
Последние три месяца, оставшиеся ей на земле, молодая женщина прожила словно бы в густом тумане или в тягучем сне, который никак не желал заканчиваться пробуждением.
Граф Уильям ничего не замечал. Впрочем, Платтер оказался достаточно хитёр и осторожен. Свои «любовные» свидания с покорённой и покорной ему леди Стэнфорд он планировал заранее, на те часы, обычно утренние, когда на графа Уильяма накатывалась наркотическая ломка и он не мог думать ни о чём, кроме очередной дозы морфия. Графу попросту было не до окружающей действительности, не до того, чем занимаются другие обитатели Стэнфорд-холла.
Платтер быстро вошёл во вкус, тем более что ему постоянно требовались зримые и ощутимые доказательства одержанной победы. Физическая близость с Фатимой доводила его до исступления, до вспышек совершенно немыслимого восторга. Словно умирающий от жажды бедуин, из последних сил выползший к затерянному среди барханов вожделенному колодцу, он пил и пил, а жажда становилась всё сильнее. Да и Фатиму их близость всё сильнее привязывала к Ральфу, в чём нет ничего удивительного: она оставалась молодой женщиной, природа требовала своего, а контролировать свои инстинктивные влечения и позывы леди Стэнфорд уже не могла, практически лишившись свободы воли. Она понимала, что изменяет мужу, она страдала из-за этого, она не хотела этого, но уже не могла остановиться! Её порой охватывало чувство нереальности происходящего, в мыслях всё плыло, как в тумане, в сюрреалистическом кошмаре, где распадается привычный мир. Сон наяву и в то же время – жестокая действительность, которую не стряхнёшь, как стряхиваешь остатки примерещившегося кошмара.
Спираль этой полубезумной связи скручивалась всё туже, накапливала зловещую энергию, словно стальная пружина перед тем, как распрямиться одним рывком или сломаться, не выдержав напряжения сжатия.
Утренние встречи в покоях леди Стэнфорд на втором этаже становились всё чаще, Платтеру стали изменять присущие ему осторожность и осмотрительность. Ральф испытывал эйфорию, он опьянялся Фатимой, своим успехом, тем, наконец, что он оказался сильнее и хитрее всех и взял то, к чему стремился! Тщеславное самодовольство кружило голову Платтеру… И Ральф совершенно упустил из виду, что был в Стэнфорд-холле человек, чьи глаза пристально и злобно следили за каждым шагом леди Стэнфорд, пусть и сквозь алкогольную пелену! Не принимал Ральф Платтер этого человека во внимание, слишком сильно презирал его…
Питер! Никакой алкоголь не мог до конца растворить мрачную тягу к мачехе, маниакальную одержимость, занозой засевшую в его сердце. Да, он все эти годы глаз не спускал с Фатимы. В этом, и только в этом отношении были присущи ему поистине звериное чутьё и острая, хитрая наблюдательность. Не прошло и полутора месяцев с того дня, когда Ральф Платтер впервые овладел Фатимой, как Питер всем своим существом ощутил: дело плохо! Между его мачехой и учителишкой младшего братца что-то произошло!
Совсем забросить спиртное Питер уже не мог, но он резко ограничил ежедневную дозу виски, перестал уходить в глухие запои. Любопытно, что эту необъяснимую на первый взгляд перемену в поведении Питера заметил только Ричард, остальным обитателям Стэнфорд-холла было не до того! Питер начал выслеживать Ральфа и леди Стэнфорд. Какая-то недобрая сила, словно злой дух, поселившаяся под крышей родового гнезда Стэнфордов, помогала ему в этом, набрасывала на Питера призрачный плащ, который делал его невидимым. Ральф проморгал слежку! А Фатима и не могла её заметить, она пребывала в своём, безжалостно изломанном, искорёженном мире, весьма далёком от реальности.
Вскоре Питер Стэнфорд уже знал, что именно произошло и продолжало происходить между женой отца и учителем младшего брата. Места для сомнений не оставалось…
Душевная боль, которую испытал Питер, была неописуема, все его прежние страдания показались милой детской забавой рядом с ней. Словно тупое сверло медленно вкручивалось в его голову, словно его, беспомощного и жалкого, заживо сжирали мерзкие крысы. Как?! Афганская ведьма, презрительно отказавшая ему, растоптавшая его личность, изуродовавшая жизнь, и вот она… Она счастлива в объятиях какого-то мелкого негодяя, жалкого учителишки! Это немыслимо и невыносимо, этого не должно быть!
Но ни на секунду в голову Питера не пришла мысль о самоубийстве. Сперва он решил, что убьёт мачеху и её любовника, несколько дней сосредоточенно обдумывал детали своей кровавой мести и даже не притрагивался к виски, оставался трезвым! Чудовищное потрясение на время вышибло из Питера желание одурманивать себя алкоголем, так тоже бывает, и чаще, чем принято думать.
Но, не убив любовников сразу, в первом не рассуждающем порыве, Питер притормозил. Он должен был отомстить наверняка, мало того, сам он должен остаться целым! Нет, ему было не жаль собственной жизни, но попасть на виселицу за двойное убийство?! Это отравит всю сладость мести. Удивительно, но боль, рвущая сердце в кровавые клочья, на какое-то время сделала Питера Стэнфорда чуть умнее.
А сколько-нибудь умный человек, желая отомстить, будет держать свои планы в глубокой тайне и приложит все силы к тому, чтобы объекты его будущей мести не догадались о его ненависти: обнаруженная ненависть есть ненависть бессильная.
Кто сказал, что алкоголик не может придумать хитрого, коварного плана? Как ещё может! В конце концов, алкоголизм тоже есть род помешательства, разве что наполовину добровольного. А сумасшедшие бывают порой на диво изобретательны и хитры, это любой врач-психиатр подтвердит. И Питер составил такой план, который самому ему казался безупречным, представлялся настоящим шедевром точного хитроумного расчёта.
Питер задумал раскрыть глаза отцу! Но не просто на словах, нет. Словам граф Уильям может не поверить, а негодяев так легко спугнуть! И ничего потом не докажешь.
Пусть-ка отец увидит всё своими глазами, пусть застигнет двух этих мерзавцев на месте преступления, станет свидетелем гнусного прелюбодеяния. А Питер поможет ему в этом, сделает так, чтобы граф оказался в нужное время в нужном месте. Только не стоит торопиться, всё нужно просчитать и подготовить точно, ведь у него будет только одна попытка.
Питер удвоил внимание, стал следить за мачехой и Ральфом ещё пристальнее и осторожнее, ради своей цели почти полностью отказавшись от выпивки. О, предвкушение момента мести пьянило его сильнее любого виски! Вновь некая таинственная и недобрая сила играла на его стороне, как будто злой дух, поселившийся в Стэнфорд-холле, нашёптывал Питеру советы, подсказывал верные решения… Ох, до чего же прав был Генри Лайонелл, когда ещё двумя годами ранее говорил себе, что от Стэнфорд-холла нужно держаться подальше, что это плохое место, над которым словно нависло чьё-то проклятие.
Изощрённая терпеливая слежка принесла свои плоды: к середине октября Питер точно знал, где и когда встречаются любовники. По утрам, когда графу определённо не до них. Чаще всего в среду, пятницу, воскресенье, словно издеваясь над христианскими ценностями и традициями. Оставалось лишь точно рассчитать момент, выбрать нужный день, убедиться, что Ральф поднялся на второй этаж, зашел в комнаты мачехи, и…
И можно нажимать на курок! Зарядом послужит бешеная ярость отца, который лично убедится в том, как подло его обманывают.
Питер не мог точно представить, во что именно выльется гнев графа Уильяма, но он не сомневался: гнев этот будет всесокрушающим! А чтобы гарантировать свой план от осечки, Питер встроил в него особую пружинку, важнейшую деталь, которая непременно должна была сработать, усилив гнев графа Стэнфорда до самых крайних пределов.
Додуматься до этой части зловещего плана ему опять же помогло хитроумие, которым Питер Стэнфорд ранее не слишком-то отличался!
В начале ноября Питер провёл «генеральную репетицию» своей будущей постановки. Ему не составило труда заказать в Фламборо-Хед дубликат ключа, открывающего дверь в комнату мачехи. И вот утром одного из воскресений Питер, пока ещё один, прокрался к покоям Фатимы. В коридоре второго этажа было пусто, как в тот проклятый вечер одиннадцать лет назад…
Питер осторожно повернул ключ в замке. Лишь бы они не запирались ещё и на задвижку! Лишь бы ничего не услышали!
Нет, не запирались. Были слишком беспечны…
Он тихонько потянул дверь на себя, она не скрипнула, петли были смазаны на совесть. Питер одним глазом заглянул в образовавшуюся щёлку…
Он увидел именно то, что ожидал: два обнажённых тела, слившиеся в бесстыдной позе на кровати мачехи. Он услышал глуховатое порыкивание Платтера, захлёбывающиеся стоны леди Стэнфорд.
В голове сделалось гулко и пусто, сердце на мгновение остановилось, дёрнулось раз, другой… И застучало сорванно, ломая все ритмы, выпрыгивая из груди.
Питер аккуратно прикрыл дверь, повернул ключ. Любовники, поглощённые друг другом, ничего не заметили.
Хотя какое там «аккуратно»! Руки его тряслись, с лица градом катился пот, горло перехватил жестокий спазм, не дающий сделать глоток воздуха. На подкашивающихся ногах он сделал два неверных шажка в сторону, обессиленно прислонился к стене. Питер двигался, как сомнамбула, он был на грани потери сознания. Да! Знать, пусть наверняка, – это одно, а увидеть своими глазами – совсем другое!
Отец в своё время рассказывал ему, что когда в человека попадает пуля, он первые несколько мгновений не чувствует боли, лишь тупой удар, лишь изумление: да что же со мной случилось?! Боль приходит позже… Вот что-то подобное ощущал сейчас Питер Стэнфорд.
Но уже через день он вновь стал спокоен, если так можно говорить о человеке, ярость и злость которого перешли все мыслимые границы. Огонь, полыхающий в нём, выжигал внутренности, стеной стоял перед глазами, рождая картины, которые Питер не хотел видеть… Этот внутренний огонь требовал: «Действуй! Не медли! Отомсти!»
Да! Ненависть стала содержанием всего, что он делал, видел, о чём думал, мечтал, она стала единственной окружающей его действительностью. Ненависть прокладывала путь впереди него – чёрную тропу в чёрном мире.
Итак, всё должно получиться. Пара гнусных прелюбодеев, можно сказать, у него в руках. Осталось выбрать день и наказать негодяев руками отца. Осталось реализовать любовно продуманный план жестокой мести. Дело в том, что та самая деталь, важнейшая «пружинка» его замысла, требовала, чтобы день разоблачения был определён заранее.
Питер выбрал воскресенье. Двадцать седьмое ноября девяностого года. Со дня «генеральной репетиции» прошло две недели…

Глава 5

Этот день Ричард Стэнфорд запомнил навсегда. В его дальнейшей жизни случалось всякое, в том числе и такое, что заставляло сердце Дика замирать от ужаса. Но такой всепоглощающей жути, такого чёрного безысходного отчаяния ему не доводилось испытать ни раньше, ни впоследствии.
Проснувшись довольно поздно, Дик в одиночестве позавтракал, оделся потеплее и вышел в сад Стэнфорд-холла. Он любил эти каждодневные прогулки по утрам и старался выходить в сад в любую погоду. Ричарду нравилось одиночество, ему было приятно неспешно брести по аллейке, обсаженной туей, среди яблоневых деревьев и кустов жимолости, рассеянно поглядывать по сторонам, вдыхая свежий воздух. В саду Ричарду хорошо думалось, настроение становилось спокойным и в то же время приподнятым.
Вчерашний вечер и первая половина ночи выдались очень влажными, сырой морской воздух стекал от мыса и посёлка Фламборо-Хед к Стэнфорд-холлу. Но ближе к утру резко похолодало. Морозный северный ветер в клочья растрепал облака. Яркое негреющее солнце засверкало на голубоватом бархате инея, на корочке тонкого наста.
Красота этого утра была завораживающей, нереальной какой-то! Ветви деревьев покрылись кристалликами инея, в солнечных лучах ледяные грани переливались красными, жёлтыми, синими огоньками чистейших спектральных тонов. Выглядело это феерически: словно радуга застыла, словно мелко крошенная бриллиантовая россыпь осыпала деревья и кусты. При взгляде на эту восхитительную красоту хотелось от души поблагодарить Господа Бога за отлично сделанную работу: творенье удалось ему на славу, ничего не скажешь! Правда, холод стоял такой, что хоть волков морозь. Для прибрежных районов Йоркшира такая погода на рубеже осени и зимы не слишком типична.
«Надо же, как любопытно, – думал Ричард, медленно шагая по извилистой песчаной дорожке, – чем-то это великолепие напоминает мне картину мира, когда я смотрю на него особым взглядом. Вот, скажем, эта яблоневая веточка… Как изумительно перебегает по ледяной корке цепочка солнечных бликов! И цвет меняется от алого к жёлто-оранжевому – там, где наледь толще. Немного похоже на то, как выглядит изнутри обычное масло… Забавно! Как всё же жаль, что я так пока и не встретил человека, с которым мог бы поделиться своей тайной! Который тоже может видеть и слышать вещества по-особому, который бы понял меня! Но, как знать, может быть, такая встреча ещё ждёт меня впереди?»
И тут неторопливые размышления Ричарда были прерваны. От особняка вдруг донёсся отчаянный человеческий крик. Кричала женщина.
«Мать! – молнией промелькнуло в мозгу у Ричарда. – Боже милостивый, что стряслось?!» Он опрометью бросился к дому.
Крик меж тем повторился, теперь он напоминал вой смертельно раненного животного, слышался в нём такой леденящий ужас, что у Дика волосы встали дыбом. Безумный вопль оборвался на высокой ноте, перешёл в надсадный хрип, когда Ричард, не помня себя, нырнул в парадную дверь особняка.
Расталкивая перепуганных, недоумевающих слуг, он промчался по первому этажу, метнулся к лестнице, не чуя под собой ног, буквально взлетел наверх. Сердце Ричарда гулко колотилось о рёбра. Он миновал дверь своей комнаты, пробежал по коридору мимо кабинета графа Уильяма, свернул в правое крыло здания, где располагались комнаты леди Стэнфорд.
И остановился, точно наткнувшись с разбега на невидимую стену. Картина, открывшаяся взгляду Ричарда, была настолько чудовищна, что его мозг первые несколько секунд отказывался воспринять и осмыслить её.
Дверь в комнату матери была широко распахнута, Фатима стояла на пороге, ухватившись обеими руками за косяк и раскачиваясь, словно под порывами ураганного ветра. Волосы, обычно уложенные в аккуратную причёску, были распущены, они тяжёлой чёрной волной падали на короткую ночную рубашку. Ноги леди Стэнфорд были босы и чуть ли не до колен густо забрызганы чем-то багровым.
Ричард шагнул вперёд. Прямо в кровавую лужу, медленно растекающуюся по коридору. Что это? Что это перед ним? Обо что он сейчас чуть не споткнулся?!
«Из человека не может вытечь столько крови, – отстранённо, даже как-то холодно подумал Дик. – Великие Небеса, не может!..»
Прямо под ногами леди Стэнфорд лежал Ральф Платтер.
Изуродованный труп Ральфа Платтера. Его правая рука, отсечённая на уровне локтя, откатилась шага на два, к стенке коридора. Из обрубка плеча уже ничего не текло, даже не сочилось. Покойники, как известно, не кровоточат. Ральф был гол, лишь бёдра его опоясывала какая-то тряпка, густо пропитавшаяся кровью и жутко вонючим содержимым тонкого кишечника. В тряпке Ричард с ужасом узнал домашнее платье матери. Салатно-зелёное, Дику оно всегда очень нравилось…
Нижняя часть туловища мистера Платтера была вскрыта, точно на анатомическом муляже, сизовато-розовые кишки вывалились наружу. Смерть наступила не более пяти минут назад, узлы кишок ещё судорожно подрагивали.
Голова Ральфа была практически полностью отсечена от туловища, чудовищной силы удар перерубил ему хребет возле самого затылка, на уровне второго позвонка, и лишь тонкая полоска кожи ещё связывала голову с телом, не позволяя ей откатиться в сторону.
А его лицо! Глаза Платтера уже успели потускнеть, но оставались открытыми. Он словно бы смотрел на Дика, упрекал его. Рот Ральфа перекосило предсмертной судорогой, и эта сардоническая усмешка долго преследовала Ричарда в кошмарных снах.
Рядом с трупом Платтера, в кровавой луже, которую уже не успевал впитывать пёстрый ширазский ковёр, лежал старый кавалерийский палаш графа Уильяма. Тот самый, которым полковник Стэнфорд сражался в своём последнем бою, под яростным солнцем Афганистана.
Сам граф стоял прямо напротив жены, шагах в трёх, так, что мёртвое тело Ральфа оказалось между ними. Графа колотило крупной дрожью, руки его ходили ходуном, учащённое дыхание со свистом срывалось с перекошенных посиневших губ. Выражение лица графа Стэнфорда было ужасным, такими обычно рисуют страдающих в преисподней грешников или восставших из могил мертвецов. Глазами, которые показались Ричарду красными, – так вздулась сеть жилок на белках, – отец глядел прямо себе под ноги, на обезображенный труп человека, только что убитого им. Смотрел и не видел.
Им, кем же ещё! Это Ричард понял сразу, как понял и то, за какой грех поплатился жизнью его учитель. Какие тут сомнения, мизансцена, представшая перед глазами Ричарда, была предельно откровенна в своём чудовищном бесстыдстве…
Дик услышал слабый охающий стон, с трудом повернул голову, точно будучи не в силах оторваться от кошмарной картины. Шагах в пяти от трупа Ричард увидел старшего брата, прислонившегося спиной к стенке коридора. Лицо Питера было бледным, даже с чуть зеленоватым оттенком, глаза выпучены, словно у висельника в петле, отвисшая нижняя челюсть подёргивалась. Ноги, похоже, уже почти не держали его, подламывались в коленях.
И точно: Питер оттолкнулся от стены, сделал два неверных шага, упал на четвереньки. Его скулящее постанывание сменилось судорожными булькающими звуками – Питера рвало.
Да, план старшего сыночка несчастного графа реализовался более чем успешно! Только вот душевных сил, чтобы смотреть в упор на последствия, у Питера не хватало. Правда, не ожидал он столь впечатляющих последствий…
Странно, однако из трёх человек, находящихся сейчас рядом с трупом, лишь пятнадцатилетний юноша сохранял какую-то ясность мышления, адекватность поведения. Ричард Стэнфорд не упал в обморок, осознав то, что видит, не убежал стремглав, даже не закрыл от ужаса глаза. Только сердце ему точно ледяной рукой сжало да мгновения вдруг обрели странную заторможенность, замедленный ритм. Дик шагнул вперёд, к отцу, чтобы поддержать графа Уильяма, не дать ему свалиться на пол коридора, в лужу крови.
Вновь протяжно и страшно, на одной нестерпимо высокой ноте закричала Фатима. С лестницы доносился топот ног: немногочисленные слуги, живущие в Стэнфорд-холле, одолели свой страх и теперь поднимались к месту кровавой трагедии.
«Всемогущий Боже! – потрясённо подумал Ричард. – Сейчас они поднимутся сюда, увидят этот кошмар… Ведь всё поймут! Впрочем, разве такое скроешь… Мой отец сделался убийцей… Надо посылать кого-то в Фламборо-Хед, за полицией. Коронер из Йорка появится позже, разве что к вечеру. Надо срочно связаться с мистером Лайонеллом, если сейчас кто-то может нам помочь, то только он. Но почему, каким трижды проклятым чудом отец оказался в это утреннее время здесь, около комнат матери?! В эти часы он никогда не выходит из своих покоев, спальни или кабинета. И я знаю, почему! У отца начинается утренняя ломка, он колет себе очередную дозу наркотика и забывается на какое-то время, уходит в свой мир. Почему, провались я пропадом, дверь в комнату матери оказалась открытой настежь? Что делает здесь Питер? Прибежал на крик? Откуда взялся палаш?»
Впрочем, относительно палаша Ричард догадался сразу. Небольшая, но подобранная со вкусом и знанием дела коллекция холодного оружия занимала одну из стен гостиной. Сабли и палаши, шпаги, рапиры, кинжалы висели прямо под родовым гербом Стэнфордов – вставшей на дыбы белой лошадью в красном поле. А гостиная располагалась по другую сторону коридора, чуть наискось от покоев леди Стэнфорд.
Мышление Ричарда вновь демонстрировало свои уникальные качества. Дик был потрясён до глубины души, сердце стучало с перебоями, сбиваясь с обычного ритма, ощутимо кружилась голова, поташнивало, но какая-то часть его мозга, даже в обстановке запредельного кровавого кошмара, сохраняла способность к холодному и точному анализу. А секунды всё продолжали двигаться медленно, как осенние мухи, словно предоставляя Ричарду возможность предварительного осмысления произошедшей трагедии.
«Итак, – думал Ричард, пытаясь мысленно реконструировать случившееся, – отец каким-то образом застал Платтера и мать в такой ситуации, что ему сразу всё стало ясно. Затем на отца накатил приступ лютого бешенства, он впал во что-то, подобное боевому безумию берсерка. Отец бросился в гостиную, сорвал со стены первое попавшееся оружие… Одно странно: обычно он не может передвигаться достаточно быстро, мешает больная нога. Значит, может… Мало ли на что способен человек в состоянии сильнейшего душевного волнения!»
В этом своём рассуждении Ричард Стэнфорд был совершенно прав. В то время такие понятия, как «стресс» и «аффект», ещё не стали привычными, они только-только появились в психологии. Но уже тридцатью годами позже, после Первой мировой войны, стало известно и общепризнано: силы человека в момент мощного стресса возрастают многократно.
«А Ральф, по всей вероятности, струсил, – продолжал свою реконструкцию Ричард, – потерял от страха способность соображать. Платтер бросил мать, кинулся к двери, желая спастись бегством. Он ведь даже одеться не успел! Нет бы ему или матери использовать тот десяток секунд, когда отец бросился в гостиную за оружием, и запереть дверь на задвижку… Нет, отец, конечно, всё равно взломал бы дверь. Но самый страшный гнев, самый пик ярости у отца, скорее всего, успел бы притупиться, и, может быть, всё закончилось бы без крови. А так перепуганный Ральф выскочил прямо под удары взбешённого отца, у Платтера не было никаких шансов уцелеть. Какое несчастье, что я гулял по саду! Будь я в своей комнате, я бы услышал шум, кинулся бы сюда пятью минутами раньше, я бы успел остановить отца, помешать ему. Но… Питер?! Почему не остановил отца он? Когда брат появился здесь, у комнат матери, уже после развязки? Или он был рядом с отцом с самого начала?»
Почти помимо воли у Дика возникла мысль: «С отцом что-то не так, и дело здесь не в том, что он только что убил человека. Есть что-то ещё, я чувствую это. Что? Он же должен быть в состоянии наркотического транса, если, как обычно, укололся с утра морфием. Значит, не укололся? Тогда это могло добавить звериной ярости в его гнев. Такое уже случалось, даже самые невинные мелочи бесили его до исступления, а тут такое… Понятно, почему он кинулся в гостиную за палашом. Но что могло помешать ему уколоться своей обычной дозой? Или… кто мог помешать?»
Почему-то Ричарду почудилось, что он знает ответ. Но откуда вообще такие вопросы?
Все эти мысли промелькнули в голове у Ричарда за какие-то несколько секунд, но тут события вновь понеслись, как пришпоренная лошадь, и Дику стало не до размышлений.
Он подхватил едва держащегося на ногах отца за плечо, и тот обернулся к нему, посмотрел в глаза сына. Этот взгляд и прикосновение Ричарда словно бы вернули графа Уильяма в реальность. Лорд Стэнфорд резко дёрнулся, судорожным рывком повернул голову, вновь посмотрел вниз, себе под ноги. На этот раз он увидел! И не только увидел, граф понял, что произошло.
Граф Уильям Стэнфорд, полковник британской тяжёлой кавалерии в отставке, убивал не раз. Но одно дело, когда от твоей руки погибает вооружённый враг, когда это происходит на войне, в бою. Совсем другое, когда под ногами лежит искромсанный труп человека, которого ты знал, с которым разговаривал, сидел за одним столом, к которому даже испытывал симпатию. И жертва твоей безумной ярости даже не защищалась! Да, ярость и порыв гнева, неудержимого, как ураган, в чём-то, пусть даже во многом, оправданны. Но… До чего же ужасны последствия! Во что твоя рука превратила живого человека! В безобразный, истекающий кровью труп…
Для нормальных людей, не маньяков, не садистов, не убийц по природе – а есть, к несчастью, такие выродки! – подобная ситуация и её осознание предельно мучительны, почти нестерпимы.
Граф Стэнфорд зашатался ещё сильнее, лицо его мертвенно побледнело, мгновенно осунулось. Он глубоко, со всхлипом вздохнул… И уже не смог выдохнуть. Зубы невидимого зверя впились графу куда-то за грудину, клыки терзали его внутренности, причиняя адскую боль. Затем огненная волна боли докатилась до левой лопатки и руки, поднялась к шее, сдавив её безжалостным кольцом. Грудную клетку точно наискось охватил сжимающийся раскалённый обруч.
Ричард уже не мог удержать отца; глаза графа Уильяма закатились, он судорожно дёрнул руками, широко развел их, точно желая кого-то обнять, и рухнул вниз лицом прямо на окровавленный труп Ральфа Платтера.
К этому моменту в залитом кровью коридоре около дверей Фатимы стало уже многолюдно: пять перепуганных и ошеломлённых человек из обслуги Стэнфорд-холла бестолково метались взад-вперёд, с трудом поднялся с четверенек Питер и теперь, пошатываясь, медленно брёл к лестнице; не переставая кричала Фатима. Психика леди Стэнфорд подвергалась сейчас чудовищному давлению, последние душевные скрепы хрустели и рушились. Словно бы кто-то грубым и резким движением содрал присохший бинт с ещё не зарубцевавшейся раны. Шок оказался слишком силён для несчастной женщины, Фатима уже не могла сколько-нибудь реально воспринимать окружающий мир, для неё он стремительно распадался, и лишь чувство жуткого отчаяния и непереносимого ужаса ещё как-то связывало её с действительностью. Её мозг, всё, что осталось от структуры её личности, словно бы выжигало изнутри, но и впасть в спасительное беспамятство она никак не могла. Так корабль, получивший смертельную пробоину в днище, некоторое время ещё держится на плаву, но через несколько неумолимых мгновений на поверхности моря остаётся лишь воронка гибельного водоворота да обломки со щепками.
И вновь единственным человеком, способным в этом безумном круговороте действовать сколько-нибудь осмысленно, оказался Ричард Стэнфорд. Он мгновенно понял: отец умирает.
Ричард опустился на колени, измазав свои домашние брюки кровью, стараясь не касаться ещё тёплого трупа Ральфа, подсунул под плечи отца обе руки, перевернул потерявшего сознание графа на спину. Затем приник ухом к груди отца, услышал частое и неровное, срывающееся в нитку биение сердца.
В этот страшный момент произошёл мгновенный качественный прорыв, неожиданный скачок таинственных способностей Ричарда на новый уровень. Мало того, что Дик абсолютно точно понял: счёт времени пошёл уже не на минуты, а на секунды, сердце графа Уильяма вот-вот остановится. Ричард вдруг мысленно увидел, как бы он мог сейчас помочь умирающему отцу, вытащить его из разверзшейся могилы. Перед его внутренним взором словно бы предстала невзрачная травка с крупными бледно-жёлтыми цветами, пронизанными буроватыми жилками и собранными в однобокую кисть. Такая травка росла и в их саду, считаясь сорняком, цвела в середине лета. И на вересковых пустошах в окрестностях Фламборо-Хед встретить её было самым обычным делом.
Наперстянка! Ах, если бы у Дика была сейчас под рукой спиртовая вытяжка из этого обычного и невзрачного сорняка, или настой, или отвар, да хоть бы порошок сушёных листьев! Ведь он бы мог спасти отца!
Ричард, конечно, не мог знать, что через полвека сердечные гликозиды, выделенные из наперстянки, прежде всего гитоксин и дигитоксин, совершат подлинную революцию в кардиологии, позволят вытаскивать с того света безнадёжных больных после тяжелейших инфарктов. Да ведь и слово «инфаркт» в викторианской Англии никто бы не понял, в те времена говорили куда образнее: «разрыв сердца». Как раз то, что происходило сейчас с лордом Уильямом Стэнфордом… Спазм коронарных сосудов, а затем всё отсюда непреложно вытекающее. Классическая клиническая картина, хоть в учебник вставляй.
Дику просто ярко и в деталях представилось, как длинные и тонкие нити жемчужно-серого цвета, пахнувшие мускусом и лимоном, извиваются, словно крохотные змейки в потоке крови, подплывают к надорванному сердцу отца, мягко покрывают его спасительной пеленой ажурной пространственной решётки. И вот сердечный ритм выравнивается, движение крови становится стабильнее…
Но не было в руках у Дика нужного средства. Может быть, и хорошо, что не было? Да, примерно пятьдесят шансов из ста за то, что ему удалось бы спасти умирающего от острой сердечной недостаточности графа Уильяма. Вот только для чего спасти? Не для виселицы ли? Английская Фемида того времени отличалась немалой суровостью. Ни древность рода, ни военные заслуги, ни, наконец, смягчающие обстоятельства – сильное душевное волнение, мощнейший аффект – не спасли бы лорда Стэнфорда от вердикта присяжных «Виновен!». Слишком очевидной выглядела картина преступления. А дальше в силу вступил бы неумолимый закон, наказание же за умышленное убийство в Британской империи существовало только одно. Разве что на помилование Её Величества оставалось бы надеяться.
Только ведь не захотел бы граф Стэнфорд жить после того чудовищного обмана, свидетелем которого он стал. И убийство Платтера, пусть совершённое в пароксизме гнева, в невменяемом состоянии, вряд ли себе простил бы. Мир графа Уильяма необратимо рухнул, стоит ли влачить жалкое существование среди руин и развалин? А самое главное: не дожил бы несчастный граф до суда. В английских тюрьмах того времени не предусматривалось особого отношения к законченным морфинистам, никто бы не дал Уильяму Стэнфорду наркотик. И жизнь его почти наверняка закончилась бы в немыслимых муках абстинентной ломки.
Граф в руках Ричарда длинно, тягуче вздохнул, по его телу прошли подряд три судорожных волны. Начиналась агония, которая обещала не затянуться. Как долго может умирать человек?
Дыхание графа стало неглубоким, трепещущим. Грудь вздымалась чуть заметно, но очень часто.
Ричард, всё внимание которого было поглощено умирающим на его руках отцом, приподнял голову: что-то изменилось в окружающей обстановке. Что? Мысли двигались тяжело, точно продираясь сквозь вязкий и липкий студень с цветом и запахом свежей крови.
Тут Дик понял: стало тихо. Прервался леденящий душу крик матери. Но где же она? Дик только успел заметить промелькнувшую в щели закрывающейся двери ночную рубашку Фатимы. Затем резко щёлкнула вошедшая в проушину задвижка.
…Давно замечено: перед тем как погаснуть, пламя догорающей свечи вспыхивает на секунду или две особенно ярко. Так и леди Стэнфорд, прежде чем окончательно погрузиться в беспросветную бездну полного психического распада, вдруг на очень короткий срок обрела ясность сознания. Напоследок злая судьба преподнесла матери Ричарда такой вот страшный подарок. Пелена спала с неё, но только для того, чтобы обречь Фатиму на душевные муки чудовищного накала. За какое-то неуловимое мгновение мозг леди Стэнфорд точно продуло обжигающе холодным сквозняком, она мгновенно осознала ужас случившегося. А кроме того, Фатима сразу же поняла: её муж, который только что зарубил её любовника, сейчас умрёт и сам.
Это странно, это отдаёт мистикой, но жуткая смерть Ральфа Платтера, случившаяся у неё на глазах, точно освободила женщину от липких психологических пут, от паутины, которой так старательно обматывал Ральф её душу последние три года. Право же, невольно вспоминаются легенды о смерти колдуна, после которой жертва колдовства сбрасывает с себя злые чары. Только вот цена такого освобождения оказалась непомерно высокой, Фатима не хотела и не могла принять эту цену! Не могла она и оставаться здесь, на месте трагедии, не могла видеть труп Ральфа и корчащегося в агонии мужа, не могла вообще видеть других людей. Даже Ричарда, единственного дорогого и близкого человека, оставшегося у неё в этом безжалостном мире. Ей нужно было остаться одной, подобно тому, как смертельно раненному животному нужно заползти в нору… И точно так же, как такое животное, чисто инстинктивно, леди Стэнфорд отступила назад в свою комнату и захлопнула дверь.
В этот момент Ричард Стэнфорд совершил роковую ошибку, за которую корил себя всю оставшуюся жизнь. Нельзя было оставлять мать одну даже на короткий срок! Любой ценой, пусть взломав с помощью слуг дверь, необходимо было взять её под свой контроль, не давать ей свободы действий. Увы, даже люди с исключительно высоким интеллектом не застрахованы от ошибок, не могут предусмотреть всего, тем более в таких чудовищных по напряжению и трагизму ситуациях. Не стоит забывать и того, что Ричарду шёл всего лишь шестнадцатый год, он просто не успел накопить соответствующий жизненный опыт. Если бы в эти страшные минуты с ним рядом был Генри Лайонелл!
Да ведь и разорваться пополам Ричард не мог! Как раз в то мгновение, как мать щёлкнула задвижкой двери, тело графа вновь дёрнулось в руках Ричарда, он опустил глаза и вдруг встретил совершенно осмысленный взгляд отца. Снова сработало то же самое правило, что и в случае с леди Стэнфорд: догорающая свеча ярко вспыхивает перед самым концом! За несколько секунд до смерти к графу вернулось сознание и способность мыслить. Губы сэра Уильяма вдруг зашевелились, точно он пытался что-то сказать.
– Что? – Дик склонился к его лицу. – Что ты хочешь сказать, отец? Это я, твой Дикки. Что ты хочешь сказать?
Из уголка рта графа Стэнфорда потекла тоненькая карминная струйка.
– Зачем? – шёпот умирающего был едва слышен, губы и язык уже почти не слушались его. Но Ричард разобрал слова отца, последние слова, произнесённые графом Уильямом Стэнфордом на земле. – Зачем… Питер… показал… мне… это…
Тут тело отца вдруг обмякло в руках Ричарда, точно вытащили из него поддерживающий стержень, а лицо прямо на глазах неуловимо изменилось, помолодело и стало спокойно-величавым, точно кто-то могучий и добрый стёр с него печать безумного гнева, отчаяния, страдания.
Лорд и граф Уильям Спенсер Стэнфорд, отставной полковник армии Её Величества, отпрыск древнего и славного йоркширского рода, английский военный и аристократ, скончался.
Несколько минут Ричард беззвучно плакал, сжимая в руках мёртвое тело. Затем поднялся с колен, вытер слёзы. Природа и наследственность наделили Дика крепким характером, а годы, проведённые мальчиком в колледже Энтони Прайса, закалили его.
– Джон! – обратился он к дворецкому, который с растерянным и несчастным видом стоял чуть поодаль.
– Да, сэр? – почтительно обратился к нему пожилой слуга, которому безошибочное чутьё подсказало, что сейчас возможно только одно: исполнять приказы этого юноши.
– Спускайтесь в конюшню, седлайте Клеопатру и скачите в посёлок. В Фламборо-Хед. Дайте знать о случившемся тамошнему констеблю. Оттуда же телеграфируйте в Йорк, пусть муниципалитет пришлёт коронера. Затем отправьте ещё одну телеграмму, в Гулль, в адвокатскую контору мистера Лайонелла. Не останавливайтесь на подробностях, просто сообщите, что лорд Стэнфорд скончался, и присутствие его адвоката и душеприказчика срочно необходимо.
– Чьим именем подписать депеши? Именем сэра Питера? Вашим?
Ричард на мгновение задумался.
– Нет. Отправьте телеграммы от имени леди Стэнфорд. Она – по крайней мере пока – законная хозяйка этого дома. Не так ли?
– Конечно, сэр! – коротко кивнул дворецкий.
Трогать труп Платтера до прибытия констебля из Фламборо-Хед и коронного следователя – коронера – из Йорка не следовало, это Ричард прекрасно понимал. Но его отец умер естественной смертью! Если, конечно, такую смерть можно называть естественной… Негоже было оставлять тело умершего графа лежащим на трупе его жертвы, чувствовалось в таком положении что-то непередаваемо мерзкое. Ричард отдал короткое распоряжение.
Он сам и двое бледных, трясущихся слуг подняли покойного графа и понесли его в кабинет, где аккуратно положили на дубовый стол, за которым два года тому назад Уильям Стэнфорд принимал своего приятеля, Генри Лайонелла. Такие вот странные и зловещие переклички, жутковатые смысловые рифмы случаются порой в человеческой жизни.
И в смерти…
Здесь, в кабинете покойного отца, Ричард на несколько минут – быть может, они-то и оказались роковыми! – позабыл о леди Стэнфорд. Нет, подспудная тревога за мать продолжала огненным колёсиком крутиться в его подсознании, но мысли Ричарда пошли по другой тропке. У него никак не шли из головы предсмертные слова отца. О чём хотел сказать умирающий граф своему младшему сыну?
«Питер, – мрачно думал Ричард. – Отец назвал имя Питера. Что ещё я успел разобрать? Питер показал отцу «это». О чём мог думать отец, о чём сожалеть, зная, что через несколько мгновений предстанет перед судом Всевышнего? Только о том, что увидел и пережил десятью минутами ранее! О причине, по которой стал убийцей Ральфа. Значит, отец оказался перед дверью матери не случайно и дело здесь не обошлось без Питера. А я ведь ещё в тот кошмарный момент, только что увидев зарубленного Ральфа, смутно заподозрил что-то подобное! Но если это так, то Питер и есть истинный виновник случившегося!»
Тут взгляд Ричарда случайно упал на небольшой стаканчик богемского стекла, стоящий на столике около камина. Дик знал, что это за особенный стаканчик! В этом подобии мензурки граф Уильям разводил дистиллированной водой порошок морфия. Правильно, вот и шприц для подкожных инъекций лежит рядом. В стаканчике виднеются несколько капелек оставшегося раствора. Что же получается? Выходит, отец успел уколоться утренней дозой наркотика? Иначе капельки успели бы высохнуть за ночь! Но тогда граф не мог бы дойти до покоев жены, он сидел бы в кресле около камина, не в силах встать, погружённый в глубокий транс!
Привычно «перенастроив диапазоны», Ричард посмотрел на прозрачные капельки раствора своим особым взглядом.
Но стоп! Что такое?! Ему ли не знать, как выглядит «изнутри» проклятый белый порошок, отнимавший у отца разум и здоровье! Но сейчас он не видит ничего похожего! Где тёмно-лиловые шестичленные кольца, напоминающие пчелиные соты и душновато пахнущие вербеной? Где характерный, чуть вяжущий привкус во рту, который появлялся всегда, когда он глядел на морфий? Нет, ошибиться Ричард попросту не мог. Ведь он шаг за шагом проникал в потаённую структуру этого коварного вещества, он уже почти понял, что и как надо изменить в его внутреннем строении, чтобы сделать его безопасным, чтобы спасти отца и многие тысячи других людей, угодивших в наркотическую западню.
А сейчас он видит цепочку бело-голубых овалов, закрученную в причудливую спираль, пронзительно пахнущую рутой! Он ещё не знает, что это за вещество, но совершенно ясно видит: оно не имеет никакого отношения к опиатам. Ричард уверен: это вещество совершенно безвредно для человека и никакого наркотического эффекта вызвать не может. Но тогда оно не может и успокоить адские мучения наркотической ломки, ведь так?!
Но если для обычного человеческого взгляда неизвестное пока вещество внешне неотличимо от морфия, такой же белый мелкокристаллический порошок, то граф легко мог обмануться. То есть вместо наркотика он ввёл себе под кожу раствор безвредного и неактивного вещества и стал ждать, когда же придёт желанное избавление от абстиненции. Понятно, что ничего он не дождался. Это привело его в самое скверное расположение духа, разгневало до последней крайности ещё до того, как он своими глазами увидел, чем занимаются его супруга и домашний учитель его младшего сына. Порой не надо трясти гору, чтобы вызвать всесокрушающую лавину, достаточно уронить одну-единственную снежинку, но в нужное время и в нужном месте. В данном же случае было, фигурально выражаясь, и падение снежинки, и сотрясение горы. Лавина не заставила себя ждать!
Но не чудом же в стаканчике оказался раствор не морфия, а чего-то совсем иного? Не случается таких чудес.
«Та-ак, – предельно мрачно рассуждал про себя Ричард, – получается, что порошок морфия был подменён, иного объяснения просто не существует. Совершить такую подмену не составляло особой сложности: отец держал запас наркотика, расфасованный по дозам в бумажные пакетики, в ящике своего стола. Ящик не запирался! Достаточно подстеречь удобный момент, и… Дело одной-двух минут! Но кто мог произвести подмену?»
Ричард мрачно усмехнулся… Какие уж тут сомнения! Слуг можно исключить сразу: просто немыслимо, чтобы кто-то из них тайком пробрался в кабинет графа, да и какая им выгода от этого дикого поступка? Сам он, естественно, ничего не подменял. Мать? Такое просто не пришло бы ей в голову. Ральф Платтер? Даже подумать смешно: Платтеру как раз было выгодно, чтобы граф Уильям регулярно одурманивал себя. Так кто же остаётся, а? Метод исключения – штука наглядная!
«Питер! – решительно сказал себе Ричард. – Только он, больше некому. А для чего? Какой у Питера мог быть мотив? Простейший: вывести отца из равновесия, возбудить в нём ярость. И вот потом каким-то образом привести отца к комнатам матери, неожиданно отпереть дверь и… В таком случае то, что стряслось сегодня, совсем не роковая случайность, а результат хитро продуманного плана. Тогда истинным убийцей Ральфа можно и должно считать брата. Несчастный отец оказался лишь орудием в его руках. Вряд ли Питер рассчитывал на столь кошмарный результат, но общее направление его замысла, я уверен, было именно таким. Что же получается? Ведь и отца, если смотреть в корень, убил он же. Даже если не желал того. Я никогда ничего и никому не докажу, но сам-то я знаю правду. Питер не должен уйти от наказания. Он не уйдёт от него, и да поможет мне Бог!»
И тут словно острая игла безотчётной тревоги кольнула его в грудь: что с матерью, каково ей сейчас в одиночестве, после всего, что она перенесла? О том, что перенёс он сам, Ричард не думал. Нужно было спешить, с Питером и его долей ответственности за кровавый финал житейской драмы, разыгравшейся будто по сценарию злого гения, что поселился в Стэнфорд-холле, он успеет разобраться. Но уже совсем скоро здесь появятся представители власти, которые непременно пожелают расспросить обо всём леди Стэнфорд. Необходимо подготовить к этому мать, постараться вывести её из-под удара. Ричард ещё раз посмотрел на застывшее лицо покойного графа Уильяма, вышел из кабинета и быстрым шагом направился к комнатам Фатимы. С того момента, когда он отправил дворецкого Джона в Фламборо-Хед, не прошло и четверти часа. Уже потом, анализируя события этого кошмарного ноябрьского утра, Ричард обратил внимание: все они уложились в совсем короткий интервал, точно были спрессованы во времени.
…Вновь перед ним обезображенный труп Ральфа Платтера, разве что кровавая лужа, в которой он лежит, перестала увеличиваться. Где-то сейчас душа Ральфа, которую Ричард не успел сделать лучше и чище?
Отдав себе внутренний приказ: «Думай не о мёртвых, а о живых!», Дик обошёл тело, отрывисто постучал в дверь. Никакого ответа. Он постучал ещё раз. И ещё – громче, резче. Приложился к запертой двери ухом. Ничего. Полная тишина!
На лбу Ричарда выступили бисеринки мелкого пота, во рту пересохло. Тревога стала разрастаться, разливаться, точно речка в половодье. Почему мать не откликается на стук?! А если она без сознания, если ей нужна срочная помощь? Она не хочет никого видеть, не желает никому отвечать? Даже ему? Или не может?..
– Матушка, откройте! – Он изо всех сил забарабанил в дверь руками и ногами. – Откройте, это я, Ричард, Дикки!
Ни звука за дверью, ни шевеления. Но ведь она в комнатах – Дик слышит, как чуть полязгивает в пазу задвинутый засов! Нет, надо что-то делать, он должен увидеть мать. Прямо сейчас, немедленно! Придётся выламывать дверь. Если бы дверь открывалась вовнутрь, то, возможно, хватило бы веса тела Дика, стоило бы только набрать хоть какой-то импульс, оттолкнувшись от противоположной стены коридора. Но дверь, как назло, открывалась наружу!
Он снова метнулся в кабинет отца, склонился над жерлом камина, выхватил из-за каминной решётки тяжёлую чёрную кочергу. Теперь назад.
В конце колена коридора он заметил человеческую фигуру. Кто-то из слуг. Ага, это Роберт Тенворт, один из садовников.
– Сюда! – позвал его Ричард. – Подойдите ко мне, необходима ваша помощь!
Не столько помощь, сколько присутствие. До предела взволнованный Ричард всё же продолжал каким-то краешком сознания анализировать ситуацию, сказывались уникальные возможности его мозга. Кто-то, кроме него самого, должен будет подтвердить полицейским и коронеру, что дверь была взломана уже после убийства Ральфа Платтера, это важно.
Заострённый конец кочерги с натужным хрустом входил в крохотную щель между дверью и косяком. Ещё одно усилие, ещё… А там, в комнатах матери, по-прежнему ни звука, ни шевеления. Глухая тишина. Дюйм, ещё дюйм, полдюйма…
Ричард налёг на получившийся рычаг, ноги его скользили по мокрому от крови ковру.
– Помогайте же, Роберт! – крикнул он дрожащему от страха и нервного возбуждения слуге. – Ну, вместе, разом!
Теперь они уже вдвоём изо всех сил толкали длинный конец кочерги, нелепо торчащий из щели. Раздался громкий треск, проушина засова не выдержала. Ричард и его помощник ввалились в комнату.
Никого! Лишь разобранная постель матери, оглушительная в своём бесстыдстве. Да резкий запах керосина. Ричард молнией метнулся в соседнюю комнату. И тут его ноги словно бы приросли к полу.

Глава 6

Фатима повесилась на тонком витом шнуре, шёлковом пояске от одного из своих платьев. Поясок растянулся под весом тела, и теперь пальцы её босых ног почти касались пола, какого-то дюйма недоставало. Рядом валялся опрокинутый туалетный столик, женщина вставала на него, чтобы привязать кончик шнура к крюку, на котором обычно висела лампа. Сама лампа с разбитым розовым абажуром, небрежно отброшенная, лежала рядом со столиком в луже вытекшего керосина и осколках стекла. Удушающая керосиновая вонь пропитывала, казалось, всё в комнате.
Совсем недавно, несколько минут назад, леди Стэнфорд, просунув голову в петлю, затянула узел, а затем оттолкнула столик ногой.
Как всё просто! И до чего же жутко…
Ей повезло: скользящий узел на петле она, видимо случайно, затянула так, как затягивают его опытные палачи, когда хотят, чтобы смерть казнимого была мгновенной. И расположила Фатима узел там, где надо: чуть выше и сзади правого уха.
Поэтому умерла она не от удушья, тяжко и долго мучаясь, а от перелома шейных позвонков и разрыва спинного мозга, это при таком способе самоубийства очень милосердная смерть.
Или не повезло, как посмотреть. Ведь ещё и пяти минут не прошло, как Фатима оттолкнула столик и рывок петли сломал ей шею. Бейся она сейчас в предсмертных судорогах удушья, извивайся и дёргайся, тщетно пытаясь глотнуть воздуха, может быть, Ричард поспел бы вовремя. Известен не один случай, когда висельников успевали спасти, своевременно вытащив их из петли.
Впрочем… Как и для мужа, смерть была лучшим выходом для леди Стэнфорд. Только о графе позаботилась судьба, а Фатиме пришлось самой о себе позаботиться! Но на этот страшный шаг она пошла вполне осознанно, в минуты последнего просветления, которые подарила ей всё та же свирепая, неумолимая судьба. Безумие напоследок разжало когти, и вот как воспользовалась леди Стэнфорд минутами своей свободы…
Мгновенность смерти уберегла лицо Фатимы от обезображивания, которое столь свойственно для удавленников. Лишь нижняя губа оказалась прокушенной насквозь и тоненькая струйка тёмной крови стекала в ямку между ключицами, пятнала ночную рубашку на груди. Не было и той физиологической грязи, непроизвольных выделений, что обычно сопровождают смерть от повешения. Тело леди Стэнфорд вытянулось, стало непропорционально длинным, но даже сейчас, даже в петле Фатима оставалась поразительно красивой! Только веяло от её посмертной красоты запредельным потусторонним ужасом, могильной жутью. Ноги женщины были обнажены ниже колен и покрыты засохшей кровью Ральфа Платтера, пальцы рук скрючились так, что ногти впивались в ладони. Глаза так и остались широко открытыми, зрачок растёкся на всю радужку, от этого мёртвый невидящий взгляд казался особенно пронизывающим.
Ноябрьским утром одиннадцать лет тому назад внешность леди Стэнфорд заставляла вспомнить прекрасную Муруганну, индуистскую богиню вечной юности. Сейчас Фатима тоже напоминала могущественную богиню индуизма. Только иную… Дургу, Кали – жестокую богиню смерти, ту, которая носит ожерелье из человеческих черепов.
…Душевные силы Ричарда Стэнфорда тоже имели предел: осознав то, что открылось его глазам, Дик на несколько мгновений выпал из реальности. Его взгляд словно бы затянуло беспросветной тьмой, в ушах глухо зашумело, голова закружилась, из груди вырвался тяжёлый стон. И всё же пятнадцатилетний юноша не упал без чувств, что достойно удивления. Ведь за эти пятнадцать минут Дик потерял отца и мать, стал круглым сиротой. Мало того, отец умер у него на руках, а мёртвую мать он увидел в петле, увидел первым из всех. Да ещё такое «предисловие» к страшной смерти родителей, как труп зарубленного отцом Ральфа! Да к тому же подозрение, перерастающее в уверенность, что виновником трагедии является его старший брат!
Предки Ричарда Стэнфорда могли бы гордиться им: он выдержал, только вот всё внутри у него словно бы покрылось тонкой, но прочной, как броня, корочкой льда. Его душа, его мысли и чувства оказались под сильнейшим наркозом, временно омертвели, однако бессилие и тяжкая оторопь, сковывающая тело и мозг, на какой-то срок отступили.
Прежде всего необходимо вынуть мать из петли. Вдруг она ещё жива?
Он слабо верил в это, но какой-то краешек надежды всё-таки оставался. Дик, пошатываясь, шагнул вперёд. Он был довольно высоким юношей, и теперь мёртвое лицо леди Стэнфорд, чьи ноги почти касались пола, оказалось прямо напротив его лица. Дик зажмурил глаза, осторожно обнял мать за талию, чуть приподнял податливое тело вверх, ослабляя натяжение удавки.
Боже милостивый! Тело оставалось тёплым, точно Фатима всё ещё жила.
– Нож… – хрипло сказал Ричард слуге, который стоял на пороге комнаты, едва держась на трясущихся ногах. – Что-нибудь острое… Перережьте шнур. Шевелитесь, Бобби. Скорее!
Было в тоне его голоса нечто настолько волевое и непреклонное, что молодой Роберт Тенворт вышел из ступора. Он бестолково заметался по комнатам своей хозяйки. Ни ножа, ни ножниц… Ничего острого на глаза не попадалось! Слуга бросился к только что взломанной двери в коридор, и тут его взгляд упал на палаш лорда Стэнфорда, который так и остался лежать рядом с трупом Ральфа Платтера.
– Сэр! Вот, сэр! – Длинный клинок, который Роберт держал обеими руками, ходил ходуном, кончик его описывал нелепые размашистые дуги, чуть не задевая ноги Ричарда.
– Обрубайте шнур. Только осторожно…
Лишившись своей страшной поддержки, тело леди Стэнфорд мягко сползло в руки сына, её голова бессильно мотнулась вперёд и вбок, опустилась на плечо Ричарда. Вот так довелось ему в последний раз обнять свою мать. Не дай Господь никому пережить подобное, такого даже злейшему врагу не пожелаешь.
Ричард, стараясь не уронить тело матери, зашатался под его тяжестью, крепче стиснул руки. По неживой тряпичной податливости шеи Фатимы он сразу и с неумолимой ясностью понял: поздно! Не спасти, не помочь – мать мертва.
Роберт в инстинктивном ужасе шарахнулся от них, но Дик поднял на него взгляд… Вдвоём Ричард и молодой слуга перенесли труп леди Стэнфорд в соседнюю комнату, положили его на измятую простыню. Какая зловещая и трагичная ирония судьбы: ведь не далее как полчаса назад Фатима лежала на этой самой кровати в объятиях Платтера! И вот – два мёртвых тела…
И ещё один труп остывает на столе в кабинете графа.
Да, прошло немногим более получаса с того момента, когда гуляющий по саду Ричард услышал жуткий крик матери. Много же вместил в себя этот коротенький временной интервал!
Ричард снял затянувшуюся петлю с шеи Фатимы, брезгливо отбросил кусок перерубленного отцовским палашом шнура. Теперь лишь багровеющая странгуляционная полоса, что резко выделялась на белой коже, напоминала о страшном пути, который выбрала леди Стэнфорд, дабы уйти в мир иной.
Из коридора раздался звук чьих-то неверных, спотыкающихся шагов. Шаги приближались. Ричард поднял голову, повернулся к распахнутому дверному проёму и столкнулся взглядами с входящим в комнату Питером. Выглядел тот ужасно и, пожалуй, походил на труп больше, нежели его покойная мачеха. Движения Питера выглядели медленными и неестественными, словно механическая заводная кукла переставляла негнущиеся ноги. Ожившая восковая фигура из музея мадам Тюссо… Ричарда поразили глаза старшего брата: в них не было ничего человеческого, лишь бездонная пустота и холод. Казалось, что Питер движется не по своей воле, точно нечто неизмеримо более мощное, чем он, управляло его поведением.
Какая сила привела Питера Стэнфорда туда, откуда он четверть часа тому назад скрылся в пароксизме ужаса? Не та ли, что, по словам опытных криминалистов, влечёт преступника к месту преступления?
Пустой взгляд Питера упал на неподвижную фигуру, лежащую на кровати. Голова его дёрнулась, как от удара.
– Что… Что с ней?
– Она мертва. – Голос Ричарда звучал совершенно спокойно, словно он излагал доказательства математической теоремы. Было в этом спокойствии что-то нестерпимо жуткое.
– Отец тоже мёртв, – таким же ровным тоном закончил Ричард.
Молодой садовник Роберт, не в силах вынести чудовищного напряжения, которое заполняло комнату, как грозовую тучу перед разрядом молнии, опрометью выскочил вон, чуть не споткнулся о труп Ральфа и, ног под собой не чуя, кинулся прочь, к лестнице. Куда угодно, лишь бы подальше от этого страшного места!
А в комнате покончившей с собой леди Стэнфорд остались двое братьев, двое Стэнфордов, сын и пасынок мёртвой хозяйки. Они синхронно, как по команде, посмотрели в глаза друг другу. Безмолвная пауза затянулась на несколько немыслимо долгих минут.
Да! Не было произнесено ни слова, но последние сомнения оставили Ричарда, теперь он окончательно уверился: истинный виновник чудовищной трагедии – Питер, его брат убил троих человек. А ещё к Ричарду пришло понимание: Питер знает о его догадке. И Питер знает, что Ричард знает о его, Питера, понимании. И так далее, точно множественные отражения в параллельных зеркалах, направленных друг на друга. Дурная бесконечность враждебного взаимопонимания, зловещий абсурд психологического тупика.
Питер первым не выдержал напряжения, опустил глаза, резко повернулся и той же деревянной походкой вышел из комнаты.
Ричард проводил старшего брата долгим и пристальным взглядом в спину.
«Ведь нам теперь не ужиться не только под этой крышей, – подумал Ричард. – Нам двоим стало тесно на земле! Он никогда не забудет и не простит мне того, о чём я догадался. Если у Питера сохранились хотя бы остатки совести, я стану для него вечным напоминанием о совершённом. Он не успокоится, пока не уничтожит меня. И вряд ли Питер будет медлить. Но ведь и я не собираюсь прощать и забывать! Я никогда не смогу ничего доказать, пусть я уверен в его вине, но ничего, кроме догадок, у меня нет. Догадки – они и есть догадки. Поэтому я никому не стану говорить о них. Даже Лайонеллу. Одно я знаю точно: Питер не должен уйти от возмездия. Я принял это решение ещё в кабинете отца, когда понял, что только Питер мог подменить порошок морфия. Я не отступлюсь от своего решения. Когда-то отмщение таким, как Питер, несли неумолимые эринии, богини проклятия и кары. Мегера, Алекто и Тисифона. Они насылали безумие, горе и смерть на тех, кто совершил преступление против жизни и света. Наше время – время других богов, эринии уснули. Не стоит надеяться на них. Придётся взять дело возмездия в свои руки».
Голова у Ричарда пылала, сердце гулко и часто колотилось о рёбра. Лишь колоссальным усилием воли Дик удерживал себя от того, чтобы вновь посмотреть в мёртвое лицо матери, чтобы уже не отрывать от него взгляда. Нет! Тогда он просто завоет от жуткой тоски и отчаяния, тогда он сломается. Тогда перестанет действовать спасительный душевный наркоз, который позволяет ему хоть как-то держать себя в руках. Сейчас он не может позволить себе такой роскоши, как срыв в истерику. Слишком важно решение, которое он окончательно принимает в эти минуты.
Ричард зажмурил глаза, глубоко вздохнул несколько раз, заставляя себя предельно сконцентрироваться, отвлечься от трагичности ситуации. Да, ужас сегодняшнего утра ещё скажется. Но пусть он скажется потом, позже. Сейчас его мозг должен работать чётко и холодно. Хотя бы для того, чтобы впоследствии не замучила совесть.
Ему нужно было этическое оправдание принятого решения! Обычно в столь юном возрасте об этике не задумываются, но Ричард Стэнфорд и здесь оказался исключением из правила.
«Не стоит лукавить, – подумал Дик. – Я убью Питера, потому что считаю такой поступок и правильным, и необходимым. Но я должен предельно чётко разобраться в своих мотивах, иначе сам к себе начну относиться с презрением и омерзением. Итак…»
Он вновь попытался осмыслить трагическую и кровавую нелепицу, приведшую к трём смертям, разложить её на логические составляющие, словно сложную функцию в гармонический ряд.
Посылка номер один: Питер однозначно виновен в том, что спровоцировал ситуацию, которая, возможно вырвавшись из-под его контроля, привела к столь жутким результатам. Чтобы неопровержимо подтвердить истинность посылки, неплохо бы найти то вещество, которым Питер подменил порошок морфия.
Посылка номер два: в глазах других людей его брат не виновен ни в чём и неподсуден.
Посылка номер три: Питер наследует титул и имущество отца, становится графом, лордом Стэнфордом и хозяином поместья. Сам же Ричард остаётся практически без средств к существованию.
Посылка номер четыре: такие средства ему, всё едино, не понадобятся, если пустить дальнейший ход событий на самотёк. Брат найдёт способ расправиться с ним. Мотивы для расправы у Питера имеются: он не захочет, чтобы Ричард, хоть бы и безмолвно, самим фактом своего существования напоминал о содеянном.
Посылка номер пять: его подобная перспектива категорически не устраивает! Не Питер, а он, Ричард, должен унаследовать графский титул и Стэнфорд-холл. Это не только справедливо, но и целесообразно. Наследство отца нужно ему, чтобы завершить образование, чтобы обустроить первоклассную лабораторию, где он сможет воплотить свои мечты о создании «панацеи для душ» в реальность. Это – благородная цель, это – выполнение миссии, порученной ему Всевышним.
Общий вывод из всех пяти посылок: уничтожение Питера морально оправданно. Он, Ричард, выступает лишь послушным орудием высшей воли. Он карает преступника и одновременно расчищает себе путь, ведущий к выполнению возложенной на него миссии.
…Через три с небольшим часа из посёлка Фламборо-Хед в Стэнфорд-холл прибыл констебль с двумя хмурыми полицейскими. А ближе к вечеру к ним присоединился и коронер из Йорка, пожилой толстяк с пышными усами и кислым выражением лица. Его недовольство легко понять: дежурящий в судебной палате графства клерк, получив телеграмму из Фламборо-Хед, не стал дожидаться понедельника и отправился к коронеру домой. Известие было такого рода, что воскресный отдых в кругу семьи коронеру пришлось прервать… А уж когда он узнал о самоубийстве леди Стэнфорд, настроение его упало ниже самой низкой отметки.
Присутствие должностных лиц в Стэнфорд-холле не затянулось: некого было арестовывать, да и расследовать, по большому счёту, было нечего! Всё случившееся укладывалось в примитивную до жути житейскую схему, единую в своей основе что для английской аристократии викторианской эпохи, что для дикарей с Маркизовых островов. Человеческая натура в своей глубинной сути одинакова для всех! Пожилой муж застаёт свою ещё молодую супругу в объятиях любовника, в припадке бешеной ярости убивает его, затем сам скоропостижно умирает от разрыва сердца. Согрешившая женщина в порыве раскаяния сводит счёты с жизнью. Словом, всё это ужасно и трагично, но при этом абсолютно просто и понятно. Никаких тайн, никаких загадок.
Ясное дело, что никакие дополнительные психологические изыски с мистическим душком полицейских и коронера не интересовали, да и с какой бы стати?! Поэтому констебль со своими подчинёнными быстро покинул Стэнфорд-холл, а коронер, составив вчерне заключение для судебной палаты графства, остался ночевать в поместье. Он решил дождаться появления Генри Лайонелла, адвоката семейства Стэнфордов, дабы обсудить с ним некоторые юридические, имущественные и процессуальные вопросы.
Коронеру вовсе не хотелось, чтобы трагические события в Стэнфорд-холле стали широко известны в графстве, а затем и по всей Англии, чтобы сведения о них попали в газеты, вызвали скандал. Этот пожилой чиновник был убеждённым тори и патриотом Йоркшира! Род Стэнфордов, такой древний, такой прославленный, гордость графства и… Убийство, самоубийство!.. Это же за все рамки приличий перехлёстывает, это позор на всю Англию! Это пятно на старой аристократии, перед которой пожилой консерватор преклонялся. Лучше всего – спустить это дело на тормозах. Самоубийство леди Стэнфорд вообще, по возможности, замолчать. В Англии попытка самоубийства квалифицируется как уголовное преступление. Но коль скоро попытка эта удалась, то есть ли смысл заводить дело? Вот если бы леди Стэнфорд вовремя вынули из петли, ей бы грозило тюремное заключение или сумасшедший дом. Убийство? Да, преступление было совершено. Только преступник уже предстал перед судом, куда более серьёзным, чем людской. Да, заседание судебной палаты графства придётся провести. Но он будет рекомендовать, чтобы заседание это было закрытым. Чтобы не вызывать нежелательные толки и сплетни.
По выражению лица пожилого чиновника было ясно и без того очевидное: больше всего он сейчас хотел переложить ответственность за всё дальнейшее на чьи-нибудь плечи. Скажем, на плечи опытного юриста и безупречного джентльмена, мистера Генри Лайонелла, с которым коронер, кстати, был лично знаком. Пусть Лайонелл посоветует, как выйти из неприятной и щекотливой ситуации с наименьшими потерями для двух сыновей покойного лорда Уильяма и престижа графства.
Генри Лайонелл появился в Стэнфорд-холле лишь к вечеру понедельника, так как только утром рассыльный доставил телеграмму в его адвокатскую контору. Узнав о подробностях случившегося, Лайонелл был потрясён до глубины души. Его полное добродушное лицо резко осунулось, постарело, в глазах застыло горькое недоумение. Убийство, совершённое старым приятелем, последовавшие за ним смерти графа и графини Стэнфорд… Генри давно чуял: в Стэнфорд-холле всё очень неладно и добром это не кончится, но чтобы настолько чудовищно!.. Ум отказывался вмещать такой ужас, но взяли верх профессиональные навыки и рефлексы опытного юриста.
Переговоры Лайонелла с коронером не заняли много времени, два грамотных законника быстро нашли общий язык и разрешили все спорные вопросы. Имущество Стэнфордов попало под секвестр, но было ясно, что продлится он недолго и к Рождеству Питер вступит в права наследства, сделается новым хозяином поместья и земли, восемнадцатым по счёту графом Стэнфордом.
Генри Лайонелл остался в Стэнфорд-холле ещё на пять дней, до конца недели. Он показал себя настоящим другом, взял на свои плечи груз тяжёлых и печальных забот. Нужно было похоронить тела троих человек, нужно было известить родителей Ральфа Платтера, проживающих в Ипсвиче, столице графства Суффолк, о трагической гибели сына, причём сделать это тактично, деликатно, но так, чтобы у них не возникло желания устроить публичный скандал. В конце концов, Платтер отнюдь не был невинной овечкой, погибшей под ножом злодея мясника, он сам накликал на свою голову такую жуткую кончину. А ещё Лайонеллу нужно было хоть как-то наладить жизнь Стэнфорд-холла, парализованного ужасом случившегося. Кроме мистера Генри, заняться этим было некому! Питер ушёл в глухой запой, совершенно выпал из реальности, перестал ориентироваться в происходящем настолько, что даже не узнавал Лайонелла. Лицо старшего сына и наследника графа Уильяма безобразно опухло, руки тряслись. Питер уже не мог нормально отвечать на попытки заговорить с ним, лишь мычал нечто нечленораздельное. Доходил ли до его мозга, отуманенного виски, весь мрачный ужас последствий содеянного? Кто знает…
А что же Ричард? У него, как и следовало ожидать, наступила тяжелейшая психофизическая реакция на пережитое. Дик практически не выходил из своей комнаты, двое суток он почти не вставал с кровати, лежал, отвернувшись к стенке, и молчал. Есть он не мог, сон к нему не шёл, разве что изредка он впадал в какое-то подобие забытья. Тишина, разлившаяся в воздухе, казалась ему неестественной. Тлеющий огонь охватывал пересохшее горло, проникал в желудок, вызывая тошноту. По телу разливалась противная слабость.
Лицо Ричарда резко осунулось, под запавшими глазами залегли синеватые тени – сказывались бессонные ночи. Да, он сумел выдержать, крепкий характер и предельное волевое усилие помогли ему пережить то страшное воскресенье, Дик не сломался и сохранил рассудок. Но всё же удар оказался слишком силён, и сейчас он с колоссальным трудом восстанавливал своё психическое равновесие.
Однако на церемонии похорон графа и графини Стэнфорд их младший сын всё же присутствовал, он не мог не проводить родителей в последний путь. Бог весть, как сумел Генри Лайонелл договориться с приходским священником из Фламборо-Хед, но то, что Фатима наложила на себя руки, совершив тем самым в понимании христианства страшный грех, было молчаливо проигнорировано. С Роберта Тенворта, бывшего единственным свидетелем того, как Ричард вынимал мать из петли, была взята клятва молчания. Он охотно дал такую клятву: слуги Стэнфордов любили и жалели свою хозяйку.
Леди Стэнфорд решили похоронить рядом с мужем, в наследном склепе рода Стэнфордов. Останки Ральфа Платтера нашли упокоение на приходском кладбище Фламборо-Хед.
Утром в четверг, перед тем как нести гробы с телами графа и его жены к приземистому строению склепа в дальнем углу сада, Генри Лайонелл и Ричард зашли в комнату Питера, дверь которой не была заперта. Негоже было допустить, чтобы старший сын графа не присутствовал на похоронах отца, такое выламывалось из всех рамок! Но нет, ни о каком его участии в траурной церемонии не могло быть и речи. Все попытки Генри Лайонелла как-то растормошить и поставить на ноги мертвецки пьяного Питера оказались тщетны, тот лишь вяло мямлил что-то бессвязное, не в силах уразуметь, чего от него добиваются.
Ричард в этих попытках участия не принимал. Он просто стоял рядом с Лайонеллом, внимательно, не отрываясь, смотрел в лицо брата. Ричард научился хорошо скрывать свои чувства, и Генри Лайонелл не догадался, что в эти мгновения творилось на душе у сына графа Уильяма и Фатимы.
«Это хорошо и правильно, – мрачно думал Дик, – что Питер не попрощается с отцом! Не должен убийца участвовать в похоронах своей жертвы. Но, пока мистер Генри пытается достучаться до его сознания, у меня есть несколько минут. Чтобы окончательно убедиться в истинности посылки номер один».
Ричард с некоторым усилием отвёл глаза от ненавистного лица Питера, медленно прошёлся по пропитанной запахом «Катти Сарк» комнате брата, пристально и настойчиво оглядываясь по сторонам. Не мог Питер в таком состоянии далеко упрятать изобличающее его вещество, то, которым он подменил порошок морфия. Да и с какой стати он стал бы это делать? Кто, кроме Ричарда, мог изобличить Питера? А об удивительных способностях младшего брата Питер не догадывался.
Ричарду не пришлось долго искать, ему повезло. Мраморная полочка с небольшим зеркальцем, на ней – золингеновская бритва брата, оловянный стаканчик, сероватый мыльный порошок, кисточка для бритья. А вот рядом – маленький пакет на унцию, не больше, из пергамента или очень плотной бумаги. Пакетик закрыт небрежно, вероятно – трясущимися руками, из него высыпался приблизительно гран мелких белых кристаллов. Да, внешне нипочём от морфия не отличишь. А если не внешне?
Дик привычно перенастроил своё восприятие на особый лад. Ага, всё верно! Вот она, спиральная цепочка бело-голубых овалов, в точности такая же, как та, что он разглядел в стаканчике на столике возле камина в то проклятое воскресное утро. И характерный резкий запах руты.
Ричард подошёл ближе, настороженно оглянулся. Нет, мистеру Генри было сейчас не до него: Лайонелл всё ещё пытался пробудить в пьяном Питере какое-то подобие сознания и мысли. Он даже осторожно похлопывал без пяти минут лорда Стэнфорда по заросшим щетиной щекам. Не помогало.
Рука Ричарда быстрым движением протянулась к пергаментному пакетику, повернула его. В такие вот пакетики, как сразу же вспомнил Ричард, провизор из аптеки в Фламборо-Хед упаковывал небольшие количества разных снадобий. Ричард повернул пакетик, внимательно рассмотрел выполненную твёрдым почерком надпись. Ascorbic acid. Аскорбиновая кислота, вот как…
Он взял крохотный кристаллик высыпавшегося на полочку порошка, осторожно положил его на язык. Скулы свело от кислого вкуса во рту.
Ричард вспомнил, что Платтер рассказывал ему кое-что об этом веществе. А ещё он вспомнил о том, что владелец небольшой аптеки в Фламборо-Хед отличался пристрастием к всякого рода новациям в медицине и фармакопее. Услышав о том, что самые современные, идущие «в ногу с прогрессом» врачи Лондона стали применять некие загадочные «витамины», сказочно укрепляющие здоровье пациентов, поселковый аптекарь выписал некоторое количество подобных чудодейственных средств и стал настойчиво рекомендовать их жителям Фламборо-Хед. Это – одно из них.
«Секундочку, дай бог памяти… Как называл эту кислоту Ральф? – постарался припомнить Ричард. – Витамин «Ц»? Да, кажется, так. И ещё Платтер говорил, что это самое лучшее средство от цинги. Тот же пятипроцентный раствор, всё как с морфином».
Ещё один взгляд туда, в скрытую от других глубинную сущность белых кристалликов. Что ж… Действительно, как безошибочно почувствовал Ричард, это вещество ничего, кроме пользы, принести человеку не могло. Если, конечно, этот человек не морфинист в состоянии наркотической ломки, ожидающий облегчения от очередной инъекции…
Вот такого человека будет ждать горькое разочарование, которое непременно перейдёт в приступ тяжёлого и злобного бешенства!
Посылка номер один подтвердилась полностью и окончательно.
Ещё через час с небольшим Ричард понуро стоял перед только что захлопнувшимися дверями родового склепа семейства Стэнфордов, в мрачном подземном зале которого стало двумя гробами больше. Сейчас в этом глухом дальнем углу сада, который Ричард никогда не посещал, стояла тяжёлая давящая тишина. Генри Лайонелл, приходской священник из Фламборо-Хед, несколько сквайров с жёнами оттуда же, слуги, словом, все, кто собрался, чтобы проводить Уильяма Стэнфорда и Фатиму к месту последнего упокоения, уже ушли в дом. Все, кроме Ричарда. Он хотел некоторое время постоять здесь в одиночестве. Здесь, перед обшитыми бронзой тяжёлыми дверями, за которыми навсегда скрылись его отец и мать.
День похорон графа и графини Стэнфорд, последний день осени тысяча восемьсот девяностого года, выдался сырым и тёплым. Несильный ветер, дувший с моря, принёс густой молочный туман, который съел выпавший на прошлой неделе первый снег. Земля под ногами раскисла, превратилась в вязкую липкую грязь. Солнечные лучи были не в силах пробиться сквозь завесу тумана, лишь бледное пятно чуть просвечивало сквозь пересыщенный влагой воздух. На кончиках древесных веток, на хвое тёмных елей, растущих у входа в усыпальницу Стэнфордов, набрякли капли воды. Тишина была такой полной, что можно было различить чуть слышные чмокающие звуки, когда капли срывались и падали вниз, на влажную землю сада. Капли падали, словно чьи-то слёзы, словно Йоркшир, прощаясь с графом и графиней, оплакивал их. И ни звука больше, так что Ричард отчётливо слышал своё хрипловатое дыхание и гулкий стук сердца в груди. Да ещё изредка каркала одинокая нахохленная ворона, сидевшая на низкой крыше склепа.
Душевное состояние Ричарда было под стать погоде, таким же мрачным и беспросветным. Он едва сдерживал рыдания, чёрная волна отчаяния раз за разом накатывала на него, точно ледяной прибой близкого Северного моря. В затылке нарастала тупая пульсирующая боль, ломило виски. Ему вспоминались незначительные вроде бы мелочи, связанные с родителями. Нежная улыбка матери, её ласковые руки, гладящие его волосы. Приподнятое и торжественное лицо отца, повествующего о тёзке Дика, любимом короле графа Уильяма, Ричарде Третьем Йорке. Как часто в горестной потере нам вспоминаются такие вот «пустяки», в которых опять звучит родной голос, видится взгляд или жест – всё то, чего нам уже никогда-никогда не увидеть вновь здесь, на земле. А ещё думалось о горячем сердце отца, об умении лорда Стэнфорда безмолвно, не жалуясь, сносить несчастья и боль, о самоотверженности и душевной щедрости матери…
«Силы небесные! – со смятением думал Дик. – За что вы посылаете мне столь страшные испытания?»
Силы небесные, как водится, не отвечали… Но почувствовал в это мгновение осиротевший Ричард, будто смотрят ему в спину чьи-то незримые глаза. Недобрым казался взгляд этих глаз! Ох, до чего же прав был Генри Лайонелл, когда ещё двумя годами ранее говорил себе: Стэнфорд-холл – плохое место! И становится всё хуже.
Судьба Ричарда Стэнфорда сложилась так, что всё время подгоняла его; жизнь словно бы неслась вскачь, не укладываясь в привычные временные рамки, ломая возрастные барьеры. Ричард – «спасибо» колледжу Энтони Прайса – очень рано распрощался с детством. Сегодня, похоронив родителей, Ричард прощался с юностью.
…Генри Лайонелл не мог оставаться в Стэнфорд-холле до бесконечности. Дела требовали его присутствия в Гулле, кроме того, братьям Стэнфордам надо же когда-то было начинать выстраивать новые отношения между собой, учиться жить без родителей и брать все дела в свои руки.
«Не становиться же мне вечной нянькой при постоянно пьяном Питере и слишком, к великому сожалению, слишком юном Ричарде», – думал мистер Генри. Его правота, конечно же, неоспорима. И без того мистер Лайонелл сделал для своего умершего приятеля всё, что в человеческих силах. К тому же – хоть Лайонелл терпеть не мог всякую мутноватую мистику – тяжкая атмосфера Стэнфорд-холла непостижимо действовала на почтенного адвоката, выбивала из колеи, не давала свободно дышать, стискивала сердце дурными предчувствиями. Лайонелл не хотел признаваться себе в этом, но он попросту опасался и дальше оставаться здесь, в проклятом неведомо кем месте.
Утром в субботу, через два дня после похорон графа Уильяма и Фатимы, Лайонелл зашёл к Ричарду, чтобы попрощаться с юношей. И откровенно поговорить на прощание. Стоит заметить, что, подобно погибшему Ральфу Платтеру, мистер Лайонелл относился к Ричарду не как к юнцу, а с уважением, как к взрослому и зрелому человеку.
– Давайте пройдём в кабинет вашего отца, Ричард, – сказал Лайонелл после того, как они поздоровались. – Я хотел бы показать вам некоторые бумаги, кратко ввести в курс ваших дел, разъяснить некоторые детали вашего положения на сегодняшний день.
– Имеет ли это смысл, мистер Лайонелл? – бледно улыбнулся в ответ Дик. – Я слабо разбираюсь в юриспруденции. Я ничего не понимаю в наследственном и имущественном праве. Что до моего, как вы изволили выразиться, положения… Я и без документов догадываюсь, что оно весьма непросто. Вы всегда хорошо относились к моей матери и ко мне, мистер Генри, поэтому поговорим начистоту, без обиняков. Питер стал лордом и хозяином Стэнфорд-холла, не так ли? То есть он в любой момент может выставить меня отсюда.
– Н-ну… Не то чтобы выставить, – без особой уверенности возразил Лайонелл. – Вряд ли он пойдёт на такое, существует ведь и общественное мнение.
Ричард грустно усмехнулся. Он успел узнать цену общественному мнению.
– К тому же наследуемое Питером имущество пока что под секвестром, – продолжал заметно взволнованный Лайонелл. – По закону до тех пор, пока ваш брат не вступит в права владения, он не может распоряжаться в Стэнфорд-холле как его единоличный хозяин. По крайней мере, до окончания секвестра вы с ним равны.
– Как долго продлится секвестр? От чего и от кого это зависит?
– Недели три. До Рождества. Это зависит от судебного департамента графства. Сессия судебной палаты королевской скамьи должна состояться в эти сроки.
«Значит, Питер не должен дожить до Рождества», – холодно и отстранённо подумал Дик.
Они беседовали ещё около получаса. Чем дольше длилась беседа, тем большее удивление испытывал Генри Лайонелл.
«В Ричарде что-то очень сильно изменилось, – думал он. – Неудивительно, после таких-то событий! Но не могу сказать, чтобы мне пришлись по душе эти изменения. Он так спокоен, так рассудителен… Точно долго и трудно поживший человек, накопивший изрядный и горький опыт потерь. А ведь Дику не исполнилось и шестнадцати!»
Уже в самом конце разговора, перед тем как распрощаться с Ричардом, Лайонелл пристально посмотрел ему в глаза и, тщательно подбирая слова, произнёс:
– Ричард, я честно пытался разобраться во внутренних причинах этой ужасающей трагедии. Не в том, что на поверхности, что видно с первого взгляда каждому, а… Вижу, что вы поняли меня. Так вот, не могу похвастаться, что мне это удалось. У меня осталось куда больше вопросов, чем ответов. И я должен сказать вам: мне кажется, что некоторые из этих ответов вам известны. Не хотите поделиться ими со мной?
Взгляд Дика оставался спокойным, тон голоса ровным, а выражение лица – непроницаемым.
– Возможно, в чём-то вы правы, мистер Лайонелл. У меня имеются определённые… э-э… догадки. Но делиться ими сейчас я полагаю… преждевременным. Кстати, не стоит считать, что у меня есть ответы на все вопросы, только я по каким-то своим причинам не тороплюсь сразу выкладывать их на стол. Я тоже слишком многого не понимаю.
Здесь Ричард лукавил. В действительности он считал – особенно после находки в комнате Питера пакетика с витамином, находки, подтвердившей первую посылку, – что разобрался во всём. Но посвящать в свои выводы Лайонелла не собирался. Это его, Ричарда, дело. Только его! Особенно учитывая решение, которое он принял и от которого не отступит.
– Перед тем как встретиться с вами, я попытался переговорить с Питером, но… – Лайонелл, не закончив фразу, сокрушённо развёл руками.
– Но это невозможно, потому что брат пьян до бесчувствия, – кивнул в ответ Дик. – Меня это ничуть не удивляет.
Генри Лайонелл некоторое время сосредоточенно теребил свою шкиперскую бородку. Лоб адвоката пошёл морщинами, брови нахмурились. Лайонеллу явно не давала покоя какая-то очень неприятная, тяжёлая мысль. Потом он решился:
– Скажу вам честно, Ричард, я предпочёл бы, чтобы Стэнфорд-холл и графский титул унаследовали вы, пусть вы ещё и очень молоды. Этот недостаток – молодость – быстро проходит… Но, к сожалению, судьба распорядилась по-иному. Поймите, я ведь не смогу постоянно служить буфером между вами и вашим старшим братом, гасить конфликты, смягчать трения. Вам придётся очень и очень нелегко!
Губы Ричарда вновь искривились в подобии иронической улыбки, но глаза остались холодными.
– О, я всё превосходно понимаю и не питаю особо радужных надежд. В своё время, мистер Лайонелл, вы советовали моему отцу положиться на Божественный Промысел. Результаты получились, деликатно выражаясь, не слишком обнадёживающими. Но я попытаюсь ещё раз довериться именно ему.
«Только вот немного помогу Провидению!» – добавил он про себя.
Лайонелл ничего не сказал в ответ. Он лишь сдержанно кивнул, признавая возможную правоту Ричарда. При всем при том было заметно – слова молодого Стэнфорда не слишком ему понравились. Не говоря уж о тоне, которым они были произнесены! Генри вспомнил тот эпизод двухлетней давности, когда в самом конце тяжёлого разговора с сэром Уильямом он помянул Божественный Промысел. Однако откуда Ричарду знать об этом?!
Лайонелл взглянул на Ричарда, явно не желая оставлять юношу одного и не менее явно мечтая убраться подальше из Стэнфорд-холла.
– Прощайте, мистер Лайонелл, – вздохнул Ричард, прекрасно понимая этот пойманный им взгляд. – Благодарю вас. Вы сделали всё, что могли.
…И вновь мистер Генри Лайонелл неторопливо шагал по вьющейся меж вересковых пустошей тропинке, что вела от Стэнфорд-холла к его усадьбе в Фламборо-Хед. Раскисший суглинок словно бы хватал его за ноги, не хотел дать Лайонеллу уйти прочь от зловещего места, где так страшно оборвались три человеческие жизни. Сегодня на сердце у почтенного адвоката было ещё тяжелее, чем тогда, два года тому назад. Но с каждым шагом дышать становилось свободнее: незримое, неслышимое, неосязаемое зло, мрачной тучей нависшее над поместьем Стэнфордов, оставалось за спиной.
Но всё же до тех пор, пока Стэнфорд-холл не скрылся из вида за поворотом тропинки, Лайонелла пробирал неприятный холодок между лопатками. Словно кто-то сверлил его спину и затылок очень недобрым взглядом. Мистер Генри несколько раз сердито оборачивался. Никого, конечно же… Но окончательно наваждение пропало только тогда, когда он оказался у себя дома, в Фламборо-Хед. Лайонелл вздохнул с облегчением, как если бы он спасся от чьего-то злобного и неотвязного преследования.
Вот только позже, когда Генри Лайонелл уже вернулся в Гулль, возникло вдруг у него очень странное предчувствие с медным привкусом непоправимой, роковой ошибки. Людям обычно не свойственно загружать себя чужими проблемами, вполне хватает своих. Но Питер и Ричард Стэнфорды были для Генри Лайонелла не совсем чужими людьми! Может быть, не стоило так спешно покидать Стэнфорд-холл, оставляя осиротевших сыновей своего старинного приятеля предоставленными самим себе? Один из братьев – законченный алкоголик, другой, сказать по правде, совсем ещё юнец… Как-то они там? Не случилось бы со злополучными Стэнфордами ещё какой беды!
Предчувствие Генри Лайонелла оправдалось в полной мере. Беда не заставила себя ждать.

Глава 7

Приняв своё решение, Ричард не собирался медлить. План, сложившийся у него в голове, отличался предельной простотой, однако при чёткой реализации обещал стопроцентный успех. Смерть Питера должна предстать результатом несчастного случая, так, чтобы никто не заподозрил неладного.
Уже в понедельник Ричард принялся за дело. Стащить из комнаты вечно пьяного брата бутылку виски «Катти Сарк» не составило особого труда.
Дик заперся у себя, аккуратно откупорил пузатую бутылку тёмного стекла, содержащую одну десятую галлона светло-янтарной, резко пахнувшей жидкости. Он уронил несколько капель виски на поверхность стола, пристально вгляделся в них, вызывая свой таинственный дар. Жидкость содержала множество компонентов, но сейчас Ричарда интересовало только действующее начало напитка: алкоголь, винный спирт – spiritus vini. Или aqua vitae – «вода жизни», как называли это вещество алхимики.
Ричард не впервые, конечно же, смотрел на алкоголь своим особым взглядом. Вот они, слегка изогнутые иссиня-чёрные тельца, похожие на крохотные рогульки. Осязательно спирт оставлял у Дика ощущение чего-то прохладного, гладкого и скользкого, точно шёлковая ткань.
Смерть Ральфа Платтера, а затем и родителей оставила на сердце Ричарда глубокую и болезненную зарубку. Но, парадоксальным и непонятным образом, тяжелейший стресс, пережитый юношей, ещё сильнее обострил и усилил уникальные способности Дика. Теперь он не только ощущал внутреннюю структуру веществ, теперь он видел те пути, которыми они движутся в живом теле, теперь ему открылось, как и чем они взаимодействуют с внутренней средой организма! Впервые этот новый уровень восприятия и осознания реальности проявился у Ричарда, когда, глядя на умирающего от острой сердечной недостаточности графа Уильяма, он вдруг подумал о наперстянке. Сейчас Ричард использовал свои усилившиеся способности в полную силу.
Итак, что произойдёт, если слегка изменить структуру винного спирта, сделать его вот таким? Если сделать изогнутую рогульку совсем немного короче? И ещё чуточку изменить, скажем, вот так… Что будет с Питером, если в виски окажется изменённый таким образом алкоголь? Ведь никаких изменений со вкусом спиртного не произойдёт, это Ричард предвидел совершенно чётко.
М-да… Не поздоровится Питеру, ох как не поздоровится! Тут важна точная доза модифицированного алкоголя, брат не должен умереть в результате отравления, это способно вызвать подозрения. Умрёт он несколько позже…
Теперь вопрос: что нужно проделать с винным спиртом, чтобы изменить его в нужном направлении? Ричард, нахмурив брови, задумался на несколько минут, затем удовлетворённо кивнул. Понятно. Он знал, что делать!
Но вот как? Менять структуру вещества усилием воли Ричард Стэнфорд не мог, так далеко его способности не простирались. В его распоряжении был лишь арсенал обычных инструментальных методик, правда, его знания и блестящая интуиция позволяли выбрать из этого арсенала самые простые и доступные средства. И всё же необходимы кое-какие реактивы, минимальный набор химического оборудования… Эх, если бы у него в Стэнфорд-холле была бы хоть самая примитивная лаборатория! А так Ричард оказался в неприятном положении: даже гениальный химик не может работать с веществом только «голыми руками».
Допустим, вы – мастер фехтования. Виртуоз. Чемпион. Д’Артаньян вам в подмётки не годится. Но если вам завяжут глаза, а вместо шпаги вручат, скажем, сачок для ловли бабочек или поварёшку, то много ли вы нафехтуете?
Если бы перед Ричардом стояла чуть более сложная задача, он мог бы столкнуться с непреодолимыми затруднениями. Но на этот раз его выручила смекалка, умение идти нестандартным путём. Много позже, уже в Лондоне, когда Ричард обзавёлся неплохой лабораторией, он пришёл к выводу, что при наличии средств, времени и каменной задницы в его области деятельности – работе с веществом – можно добиться почти всего, но это неэстетично. А вот сделать нечто почти из ничего, это да, высший класс, и, что особенно важно, такое решение всегда не только дешевле и красивее, но попросту, в утилитарном смысле, лучше и эффективнее.
Любопытно, что пятьюдесятью годами позже в среде американских физиков, работавших в середине двадцатого века над знаменитым Манхэттенским проектом, родилось забавное выражение, ставшее впоследствии популярным в научных кругах всего мира: «сделать на консервной банке». Это – высшая оценка искусства экспериментатора, признание того, что он умеет решать задачи просто, изящно, не тратя лишних сил и средств.
Вот именно так, «на консервной банке», решил свою задачу молодой Ричард Стэнфорд. Или, если угодно, «сварил похлёбку из бычьих рогов», есть у испанцев такая присказка. Медная полудюймовая трубка длиной в ярд, найденная Ричардом в кухонном хламе, два грана серебряных опилок – пришлось пожертвовать чайной ложечкой, – унция хорошо пережжённого берёзового угля, смешанного с половинным количеством измельчённого в пудру мела. Затем два часа осторожного нагревания, ещё пара-тройка манипуляций… И дело сделано. Сделано быстро, чётко и красиво, сам великий Юстус Либих мог бы гордиться таким изящным решением.
В руках у Ричарда оказался тонкостенный стаканчик, до половины наполненный прозрачной, резко пахнувшей жидкостью. Тоже спирт. Только другой. Его, как знал Дик, иногда называют древесным. Или муравьиным. Как раз то, что необходимо.
Ричард перелил содержимое стаканчика в бутылку с «Катти Сарк», аккуратно вставил в горлышко корковую пробку, залил её расплавленным сургучом. Итак, взяли из бутыли один спирт, а добавили другой. За один раз Питер выпивает приблизительно половину бутылки. Что ж… Этого должно хватить.
Теперь нужно только незаметно вернуть бутылку с «подправленным» виски в комнату брата. Утром вторника Ричард легко проделал это. Оставалось ждать, когда Питер доберётся до его подарка. В его шкафу ещё две такие же бутылки, остальной запас спиртного – в полуподвальной кладовой около кухни.
Долго ждать не пришлось. В четверг ближе к полудню, когда Ричард сидел в одиночестве за вторым завтраком, в столовую Стэнфорд-холла ввалился Питер. Ричард удивлённо поднял брови: последнее время Питер предпочитал есть у себя в комнате. Не столько даже есть… Закусывать.
Питера слегка пошатывало, было заметно, что с утра он успел порядочно нагрузиться. Однако лицо его выглядело не столько пьяным, сколько здорово перепуганным. Взгляд Питера казался как бы расфокусированным, небритые обвисшие щёки тряслись.
– Я… – хриплым голосом сказал Питер. – Я… Я п-плохо вижу! Совсем плохо вижу.
Он икнул, сделал несколько неуверенных шагов, затем застыл на месте, дико оглядываясь по сторонам. Несколько раз провёл ладонью трясущейся руки по лицу, словно снимая налипшую паутинку или отгоняя что-то неотвязно назойливое.
– М-мушки! – заикаясь всё сильнее, сказал он. – Мушки чёрные такие. Роятся. М-мелькают! Д-двоится всё. Всё плывёт… Перед глазами мушки мелькают. Видеть не дают. Чёрные мушки! О-о-о! Прогоните, прогоните их немедленно!
Его испуг стремительно нарастал, превращаясь в панику. В таком состоянии люди полностью теряют самоконтроль. Питер с трудом держался на ногах, его голова кружилась сильнее и сильнее, так, что сложно становилось сохранять равновесие. Он наклонился, наугад вытянул руку, опёрся о край стола, явно не видя его. Мучительно застонал, затем тяжело сел, точнее, свалился кулём в полукресло напротив Ричарда.
Ричард встал, обошёл стол, приблизился к брату и пристально вгляделся в его лицо, искажённое болью и ужасом.
Серые глаза Питера, напоминающие глаза отца, стали чёрными: чрезмерно расширившийся зрачок занимал всю радужку. Его сухие губы приняли слегка синюшный оттенок, Питер постоянно облизывал их. Язык у него был необычного серого цвета.
«Вот, значит, как, – отстранённо и холодно подумал Ричард, не сводя глаз с мучительно подёргивающегося лица брата. – Он добрался до обработанной мной бутылки. Сегодня. Ранним утром. Быстро же, однако, действует… А дозу я рассчитал правильно – он не умрёт. Но к вечеру ослепнет окончательно».
Шевельнулась ли в Ричарде жалость к брату? Да. На мгновение. Даже стреляя в бешеную собаку, человек может испытать короткую вспышку жалости… Но вот ничего похожего на раскаяние Дик не ощутил даже в самой малой степени. И не стоит обвинять юношу в бессердечии, считать закоренелым злодеем! Достаточно вспомнить, чем он был обязан Питеру. Христианское всепрощение, может быть, прекрасно. В теории. На практике же подобное отношение к злейшим врагам недоступно человеку. Разве что святым, но Ричард Стэнфорд был весьма далёк от идеала святости. Обычно же людям куда более свойственно суровое ветхозаветное «око за око, зуб за зуб». И ведь недаром же Ричард сознательно взял на себя обязанности Немезиды, суровой богини возмездия, и её страшных спутниц – неумолимых эриний. Конечно, можно возразить, что негоже человеку брать на себя работу божества, не по плечу людям такое. Но сам Ричард был уверен в обратном!
Его прогноз сбылся с абсолютной точностью: к ночи Питер уже ничего не видел, он ослеп. И Дик знал – это навсегда. Правда, согласно дальнейшим планам Дика, «навсегда» должно было продлиться совсем недолго.
С помощью камердинера Джона и молодого Роберта Тенворта Питер был уложен в кровать. Ричард видел: брату становилось всё хуже. Питер жаловался на сильные боли в икроножных мышцах, затылок и шея у него стали словно бы замороженными, лишь с мучительным трудом он мог повернуть голову. Ещё его изводила сильнейшая жажда, он всё время просил пить и никак не мог напиться холодным чаем, хоть выпил не меньше галлона. Сухо. Больше чем сухо! Горло словно облепленное песком. Не только горло, но и живот, всё тело молило о воде. В голове стучали молоточки, затем это буханье превратилось в тупую боль. Рот был как обожжённый. Лихорадочное возбуждение Питера постепенно сменилось тупым безразличием. Он лежал на своей кровати, вытянувшись, сложив руки на груди, лишь изредка постанывая. Смотреть на него было страшно: слишком уж Питер Стэнфорд внешне напоминал покойника. Камердинер даже предложил Ричарду послать кого-нибудь в Фламборо-Хед за священником, чтобы тот исповедовал Питера перед близким, как казалось старому слуге, концом.
Ричард ответил отказом. Он не сомневался: к утру эти тревожные симптомы сойдут на нет, брату полегчает. А вот слепота останется. И уж меньше всего Дику хотелось, чтобы настоятель приходской церкви выслушал исповедь Питера! Слишком о многом тот мог рассказать, если бы пожелал облегчить свою совесть в предвидении близкой смерти. Нет! В ближайшие два-три дня Питер не должен умереть. Он погибнет позже. И без всякой исповеди.
Утром в пятницу гонца в Фламборо-Хед всё же отправили. Но не за священником, а за врачом, мистером Оливером Хогартом. Через два с небольшим часа тот прибыл в Стэнфорд-холл и осмотрел Питера. Больному, как и предвидел Ричард, стало значительно легче, непосредственная угроза жизни миновала. Питер настолько оправился, что даже потребовал стаканчик виски! Понятно, что проинструктированный Ричардом камердинер отказал своему новому хозяину, не переступая, само собой, пределов вежливости и почтительности.
– Что с братом, мистер Хогарт? В чём, по-вашему, причина поразившей его слепоты? – спросил у врача Ричард, прекрасно знавший, что на самом деле случилось с Питером. – Бог мой, до чего же всё это некстати. Смерть родителей, а теперь…
Пожилой доктор с добрым лицом, на котором выделялись длинные моржовые усы, пожелтевшие от табака, снял очки в строгой черепаховой оправе, тщательно протёр их фланелькой. Затем пожал плечами.
– Трудно сказать что-то определённое, мистер Стэнфорд, – чуть раздражённо произнёс он. – Возможно, что мы имеем дело не с органическим, а с функциональным расстройством зрения. Я думаю, что это своего рода реакция нервной системы вашего брата на горести, обрушившиеся на вашу семью. Кроме того…
Хогарт немного смущённо и в то же время осуждающе засопел, снова принялся протирать без того чистые стёкла очков.
– Кроме того, – продолжил он, – мистер Питер ведёт гм-м-м… не слишком здоровый образ жизни, вам не кажется? Он слишком… э-э… увлекается горячительными напитками. Нет, я не собираюсь осуждать вашего брата, и вы, и он перенесли…
Врач умолк, не закончив фразы, и лишь сокрушённо вздохнул, понурив голову. Мистер Оливер Хогарт отличался тактом, деликатностью и очень сочувствовал осиротевшим братьям Стэнфордам.
– И всё же нужно держать себя в руках, не распускаться, не подрывать своё здоровье излишествами, – вновь заговорил он после минутной паузы. – Словом, я посоветовал бы вам обратиться к специалистам по нервным болезням в Йорке или даже в столице. Я ведь обычный сельский врач, в моей практике не было подобных случаев. Я, знаете ли, никогда не стеснялся признавать, что некоторые болезни выходят за рамки моей компетенции. Но если вы последуете моему совету, то я почту за честь принять участие в консилиуме. И помните: ни капли спиртного! Ваш брат должен забыть об алкоголе. Тогда, как я надеюсь, со временем его зрение придёт в норму.
«А вот это вряд ли! – подумал Дик. – Даже если бы это время у Питера было…»
– Рад это слышать, – сказал он, твёрдо глядя в глаза мистера Хогарта. – Хотелось бы и мне надеяться на лучшее.
Консилиум состоялся во вторник. Перепуганный Питер послал в Лондон вызов, и два светила медицины, известные лондонские врачи-невропатологи прибыли в Стэнфорд-холл. Доктор Хогарт также принял участие в осмотре больного и последующих врачебных консультациях. Однако никаких результатов, как и следовало ожидать, консилиум не дал. Слепота не проходила. В вопросе о причинах поразившего Питера Стэнфорда недуга столичные знаменитости согласились с мнением сельского врача: реактивный невроз, вызванный тяжёлыми душевными переживаниями, недавней смертью отца и мачехи. В прогнозах доктора были осторожны: возможно, со временем произойдёт некоторое улучшение… А возможно, нет!
Получив солидное вознаграждение, лондонские невропатологи покинули Стэнфорд-холл. Дальнейшее наблюдение за состоянием здоровья Питера Стэнфорда решил, по договорённости с Ричардом, взять на себя мистер Хогарт.
Самое главное: на Ричарда не упало даже тени подозрения. Мистеру Генри Лайонеллу о случившемся с Питером несчастье сообщать пока что не стали.
За всё время, прошедшее с трагического ноябрьского воскресенья, братья Стэнфорды обменялись разве что десятком фраз. Не прошло и двух дней после консилиума, и Питера вновь неудержимо потянуло к спиртному. Ричард ожидал этого, он знал, что так и случится: Питеру, тем более в состоянии чёрного отчаяния, не хватит сил отказаться от виски. Неожиданно ослепнув, Питер вообще почти постоянно находился на грани истерики, и лишь алкоголь на время давал ему желанную возможность забыться.
Что ж! Такое поведение брата вполне соответствовало планам Ричарда. Слуги получили от Дика категорический приказ: не приносить Питеру бутылки из кладовой, вежливо, но твёрдо отказывать ему. Он пытался скандалить, но это не помогало, камердинер Джон и остальные слуги прекрасно поняли, что старший Стэнфорд является лишь номинальным хозяином, в действительности же реальная власть в поместье принадлежит младшему брату. Случилось то, на что и рассчитывал Ричард: Питер стал сам потихоньку, на ощупь прокрадываться, спотыкаясь на каждом шагу, в кладовую, чтобы добыть вожделенную полукварту «Катти Сарк» или пинту можжевелового джина.
Ричард выжидал до воскресенья. Так что возмездие настигло Питера Стэнфорда ровно через две недели после того, как в результате его действий трое человек покинули этот мир.
Накануне, в субботу вечером, Ричард улучил момент, когда одурманенный очередной порцией виски Питер провалился в беспробудный сон. Ричард тихо вошёл в комнату брата и осторожно, чтобы не разбудить того, осмотрел запасы спиртного в шкафчике рядом с кроватью. Так! Половина бутылки «Катти Сарк» и ещё одна, полная бутылка. Эту полную бутылку Ричард унёс, теперь Питер, допив поздним вечером то, что осталось, вновь на всю ночь опрокинется в беспамятство. Но вот рано утром, когда ему неудержимо захочется опохмелиться, брат будет вынужден отправиться в кладовую. И это станет его последней прогулкой. Главное, чтобы в коридоре и на лесенке, спускающейся к кухне, не оказалось слуг. Но Питер непременно постарается подгадать время так, чтобы ни с кем не встретиться. Он ведь пребывает в наивной уверенности закоренелого алкоголика, что его походы за спиртным остаются скрыты от всех!
Вот и превосходно.
В эту ночь Дик практически не спал, снова и снова обдумывая то, что собирался совершить. Что творилось в его душе? Испытывал ли он ужас перед задуманным или хотя бы сомнения в своей правоте? Ведь он замыслил не что-нибудь, а братоубийство. Да! Сомнения были. Но к утру они рассеялись, и Ричард ощутил мрачную решимость довести свой замысел до конца.
Ожидания Ричарда оправдались в полной мере.
Ещё не успело рассвести, как Дик, специально оставивший дверь своей комнаты приоткрытой, услышал шаркающие шаги и сдавленные ругательства Питера в коридоре первого этажа.
Ричард быстро и бесшумно спустился, завернул в отнорок коридора, ведущий к лесенке. Вот то место, которое он присмотрел. Ричард внимательно осмотрелся по сторонам, чутко прислушался. Никого! Полутёмный коридор пуст, пуста лесенка, ведущая вниз, к расположенной в полуподвале кухне, сама кухня тоже пуста. В этот ранний час слуги Стэнфорд-холла ещё не проснулись, никто не сможет помешать ему.
Мышцы Ричарда напряглись, дыхание участилось, ладони вспотели. Шаги Питера слышались всё ближе. Вот из-за поворота коридора показалась полусогнутая фигура брата. Питер едва ковылял, с трудом переставляя непослушные ноги, придерживаясь обеими руками за стену. Он мрачно кряхтел и глухо бормотал себе под нос какие-то ругательства пополам с жалобами на злую судьбу. От Питера исходил густой запах алкогольного перегара и застарелого нездорового пота. Ричард вдруг ощутил чувство острого отвращения, точно перед ним оказался не человек, а непонятное и омерзительное насекомое, что-то вроде паука или таракана в человеческий рост. И это опустившееся существо – его брат?!
Это чувство, волной накатившее на Ричарда, смыло последние сомнения и колебания. Ричард решительно шагнул вперёд, навстречу Питеру, которому уже оставалось лишь два шага до первых ступенек довольно крутой лесенки с литыми чугунными перильцами.
– Кто? Кто здесь?! – Питер вскинул голову, его незрячие глаза шарили по сторонам. – Я же слышу, что здесь кто-то есть!..
В его голосе слышалась острая нотка страха и неуверенности.
Ричард крепко взял брата за плечи, слегка выставил вперёд правую ногу. Питер оттолкнулся от стенки коридора, за которую судорожно держался, нелепо взмахнул руками. Питер был почти на три дюйма выше младшего брата, но сейчас он выглядел съёжившимся, словно бы истаявшим. Дику оставалось сделать одно движение, чтобы покончить с ним, но Дик не хотел, чтобы Питер до конца остался в неведении, от чьей руки и почему он примет свою смерть. Кривясь от острого отвращения, от гнусного сивушного запаха, он приблизил своё лицо к лицу Питера, почти касаясь губами его уха.
– Сейчас ты умрёшь, – негромко и размеренно произнёс Ричард. – Единственной справедливой карой за то, что ты совершил, является смертная казнь. К ней я приговариваю тебя.
Питер сдавленно ахнул. Дик добился своего: за несколько последних мгновений своей жизни его старший брат понял всё. Даже до его затуманенного алкоголем мозга дошло: сейчас он примет смерть. И за что его карает младший брат, до Питера, так недолго пробывшего лордом и восемнадцатым по счёту графом Стэнфордом, тоже прекрасно дошло. Близость неминуемой смерти порой обостряет умственные способности…
Питер слабо дёрнулся, пытаясь вырваться из рук Ричарда. Тщетно! Он хотел было позвать на помощь кого-то из слуг, но горло вдруг перехватило жестоким спазмом, так, что вместо крика изо рта Питера вырвался лишь негромкий придушенный хрип.
Ричард чуть присел, резко повернул податливое, точно уже неживое тело Питера вперёд и вправо, усиливая толчок разворотом бёдер. Питер споткнулся о выставленную ногу Ричарда и полетел лицом вперёд прямо на чугунные перила лестницы. Ричарду оставалось только совсем немного подправить его падение. Правый висок Питера с хорошо слышным треском ударился о выступающую шишечку перил и проломился. Голова Питера спазматически дёрнулась, когда острые обломки кости вошли в височную долю мозга, его незрячие глаза часто-часто заморгали, а затем раскрылись необыкновенно широко, вылезая из глазниц. Ричард разжал руки, и Питер тяжело рухнул на ступеньки лестницы, так, что голова оказалась ниже выгнувшихся в предсмертной муке ног.
Через несколько секунд, показавшихся Ричарду невыносимо длинными, всё было кончено. Старший сын графа Уильяма Питер Стэнфорд умер. Страшной смертью, как и было предсказано одиннадцать лет назад графине Фатиме, леди Стэнфорд. Ибо что может быть для человека страшнее смерти от руки своего младшего брата?..
Какое-то время Ричард не мог сдвинуться с места, он только завороженно смотрел в мёртвое лицо своего брата и врага, на тоненькую струйку тёмной крови, что лениво, словно бы нехотя, вытекала из проломленного виска. Нет! Дик не испытывал раскаяния. Только жуткое утомление и опустошение.
Ричард снова огляделся по сторонам, вслушался в напряжённую тишину. Ни шороха, ни звука, ни тени. Лишь он и труп человека, только что убитого им. Всё было продумано и проделано чётко, свидетелей нет, и нет никакой возможности уличить его в преступлении. Правда, сам Ричард себя преступником не считал!
Да и с какой стати кому-либо придёт в голову заподозрить его? Для всех картина случившегося будет предельно ясна: Питер, обнаружив, что запасы спиртного в его шкафчике исчерпаны, отправился в кладовую за новой бутылкой. Сам Ричард и слуги подтвердят, что такие «вояжи» его старший брат совершал неоднократно. Сослепу, да к тому же в состоянии жестокого похмелья, Питер споткнулся и… Несчастный случай! Или рука Судьбы, это уж кому как больше нравится.
Ричард спустился на две ступеньки, так что голова Питера оказалась у его ног, присел на корточки. Преодолевая отвращение, он дотронулся кончиками пальцев до яремной вены на шее Питера, подождал с полминуты. Пульсовой волны нет, даже слабенькой. Брат мёртв, никаких сомнений! Лицо Ричарда Стэнфорда, только что убившего человека и прикасающегося к его ещё совсем тёплому трупу, оставалось сосредоточенным и совершенно невозмутимым.
Он быстро поднялся на второй этаж, завернул в свою комнату, запер дверь. Затем подошёл к окну, отдёрнул шторы и устремил взгляд в серые предрассветные сумерки, нависшие над вересковыми пустошами. Сердце Ричарда стучало размеренно, дыхание оставалось ровным. Но внутри вдруг возникла какая-то зияющая пустота, словно со смертью Питера что-то умерло и в нём самом. Эти две недели, прошедшие со дня смерти родителей, Ричард не мог думать о чём-либо, кроме как о своей ближайшей цели.
Вот цель достигнута. Возмездие свершилось, и старший брат, ненавидевший Дика, более не стоит у него на пути.
Но что же дальше? Куда поведёт его этот путь?..

Глава 8

Спустя полтора часа в Стэнфорд-холле начался переполох и суматоха с явственными признаками истерии. Труп Питера обнаружила молодая кухарка, вид мёртвого хозяина поверг девушку в шок, она даже упала в обморок рядом со своей жуткой находкой. Но, к счастью, быстро пришла в себя, подняла крик, стала звать на помощь.
В дверь комнаты Ричарда постучали. Он выждал с минуту, затем отпер дверь. На пороге стоял бледный камердинер. Старый слуга выглядел так, словно сам с минуты на минуту собирался расстаться с этим миром.
– Джон?
– Сэр… – Голос камердинера прервался, точно невидимая рука вдруг сдавила его горло. – Сэр, ваш брат…
– Что там ещё с моим братом? – резко и раздражённо поинтересовался Дик. – Он неожиданно прозрел? Или, напротив, ко всему прочему ещё и оглох? Может быть, попросту напился до безобразия и оскорбил вас или кого-то из ваших помощников и подчинённых? Говорите, Джон, говорите! Вы так давно и так верно служите нашей семье, что имеете право на полную откровенность.
Да, такая игра сделала бы честь любому актёру Ковент-Гарденского или Друри-Лейнского театра, самому неподражаемому Макриди! И давалась она Ричарду весьма нелегко.
– Ваш брат мёртв! – Джон пошатнулся, так что Дику пришлось поддержать его, иначе старик не устоял бы на ногах. – Мы не стали трогать его тело. Такую смерть никак нельзя назвать естественной. Спуститесь вниз, сэр Ричард, прошу вас, и убедитесь сами. Придётся вновь вызывать полицию и судебного чиновника из Йорка. Всемогущий Боже, за что ты столь жестоко обрушиваешь свой гнев на несчастный Стэнфорд-холл!
Ещё часом позже, когда все распоряжения были отданы, камердинер подошёл к Ричарду и почтительно обратился к нему:
– Сэр Ричард! Волею судьбы вы стали моим хозяином. Вы очень молоды, сэр, но это не мешает мне глубоко уважать вас. Я многое повидал в жизни, сэр, и я могу сказать: в ваших жилах течёт настоящая кровь Стэнфордов, вы во многом напоминаете мне своего отца, моего лорда, в ту пору, когда граф Уильям тоже был молод. Шесть поколений моей семьи, семьи Киттингов, верно и преданно служили роду Стэнфордов. Это стало для моих предков доброй традицией, делом наследственной чести. У слуг ведь тоже есть понятие о чести, сэр! И вот…
Тут голос его смущённо пресёкся, и пожилой Джон Киттинг откашлялся, чтобы прочистить горло. Или – кто знает? – для того, чтобы собраться с силами и продолжить. На его лице появилось странное выражение – точно камердинер держал во рту что-то горькое, а выплюнуть из вежливости не мог.
– Я вынужден умолять вас, сэр, освободить меня от моих обязанностей. Я прошу вас об увольнении. Мне горько и трудно говорить вам это, тем более в такие минуты. Мне очень стыдно оставлять вас, пережившего такие испытания и горе. Но я боюсь, очень боюсь, и мой страх сильнее меня! Смерть слишком полюбила Стэнфорд-холл. Это место, этот дом – они стали недобрыми, проклятыми. Я мечтаю оказаться подальше отсюда. И я бы почтительнейше рекомендовал вам, молодой лорд, также покинуть ваше родовое поместье. Поверьте немало пожившему человеку: какая-то злая сила ополчилась на Стэнфордов, а ведь вы, сэр Ричард, – последний в роду. Может быть, уехав отсюда, вы спасётесь от преследования…
– Чего? Или кого? – Ричард успокаивающим жестом положил руку на плечо пожилого слуги.
– Не знаю, – беспомощно развёл руками тот. – Именно поэтому мне особенно страшно. И не только мне. Я опасаюсь, что некоторые из ваших слуг последуют моему примеру.
«В одном он прав, – сказал себе Дик. – Мне нужно покинуть это место. Пора перебираться в Лондон. И вот об этом стоит поговорить с мистером Лайонеллом. Но не сейчас. Позже».
И вот снова утром понедельника в Стэнфорд-холле появился пожилой коронер из Йорка. Прибыл и доктор Оливер Хогарт, а к вечеру в Стэнфорд-холле оказался и мистер Лайонелл, которого известили о случившемся несчастье. Ситуация приобретала черты какого-то ирреального déjà vu, всё повторялось, точно время вернулось вспять, на две недели назад, вот только трупов на этот раз было не три, а только один. Плох, очень плох тот дом, в котором столь часто появляются врач, коронер и адвокат! Все три невольных гостя Стэнфорд-холла были сумрачны и подавлены. Пребывание в этом угрюмом месте, самый воздух которого казался словно бы пропитан запахом гибели, вызывало у Лайонелла, Хогарта и коронера чувство тоскливого отвращения.
Опросив Ричарда, слуг и выслушав заключение доктора Хогарта о причинах смерти Питера Стэнфорда, коронер пришёл к выводу, что имел место несчастный случай.
– Он сам накликал на себя беду, – мрачно сказал коронер Генри Лайонеллу. – Да, да, сам! Беспробудное пьянство никого не доводило до добра. И вот сначала слепота, – а ведь мистер Хогарт говорил мне, что если бы Стэнфорд не пил так сильно, его нервная система не стала бы столь истощена! – а теперь эта нелепая смерть. Куда он мог идти в столь ранний час? Ясно, что только за бутылкой. Вы согласны со мной?
– Увы! – печально отозвался Лайонелл. – Мне тоже всё представляется предельно ясным. Несчастный молодой человек! Я неплохо знал его. Не скажу, чтобы я был в восторге от его характера и поведения, от его образа жизни, но такой конец… Значит, чей-то злой умысел, возможное преступное посягательство на Питера Стэнфорда вы исключаете?
Коронер нахмурил брови, задумчиво покачал головой:
– Преступление? Не вижу оснований для такого предположения. Нет, если кто и способствовал этому жалкому финалу, то разве что дьявол. Бесспорно, существует принцип «Cui prodest»…
– Кому выгодно… – кивнул Лайонелл.
– Вот именно. Конечно, можно при желании усмотреть у младшего Стэнфорда мотив, согласно которому он мог бы хотеть смерти брата. Наследство. Но я не верю в то, что из-за наследства юноша, почти ребёнок, мог пойти на такое злодеяние, как братоубийство. Это уж чересчур! Подобные злодеи разве что в романах мистера Диккенса встречаются. Я прав? Какие, кстати, отношения связывали братьев Стэнфордов? Ведь вы хорошо знали эту семью, приятельствовали со старым графом…
«Что ответить? – подумал Лайонелл. – Сказать, что братья, мягко говоря, недолюбливали друг друга? По крайней мере, Питер терпеть не мог Ричарда. Полагаю, что Ричард отвечал ему взаимностью. Но зачем мне говорить об этом коронеру, чужому для семьи Стэнфордов человеку? Ведь я же ни на миг не допускаю мысли, что Ричард мог быть причастен к смерти старшего брата! Из-за неприязни людей не убивают, иначе земля давно бы обезлюдела. Наследство, как мотив? Нет, такого быть не может. Я, как ни говори, неплохо знаю Дика. У него всегда была чистая душа и добрые помыслы, он не пошёл бы на преступление из корысти».
– Отношения? – переспросил он. – Взаимное безразличие, пожалуй.
Генри Лайонелл ни на десятую долю дюйма не погрешил против своей совести. Ведь он-то не знал о зловещей роли Питера Стэнфорда в трагедии двухнедельной давности! А значит, не мог предполагать у Ричарда первый и главный мотив, никак не связанный с корыстными интересами. Желание осуществить возмездие! Как не знал адвокат и о том, что у младшего сына графа Уильяма имелись серьёзные основания опасаться за свою собственную жизнь. Ведь Ричард был совершенно прав: рано или поздно Питер непременно попытался бы уничтожить его. Словом, добрейший и кристально честный Генри Лайонелл не знал, что сам Питер Стэнфорд вынудил младшего брата стать безжалостным. Пойти до конца.
– Кроме того, – решительно произнёс коронер, – на теле погибшего Питера Стэнфорда не обнаружено никаких следов борьбы. Его висок проломлен не каким-либо оружием или чем-то подобным, а шишечкой перил, при падении. Не вызывает сомнений, что к месту своей гибели он пришёл совершенно добровольно, причём в очень ранний утренний час. Кто и под каким предлогом мог бы заставить его отправиться туда? Кто и каким чудом мог догадаться, что несчастный пьяница окажется именно в этом месте и точно в это время? Далее. Ни единый человек в Стэнфорд-холле не слышал ни криков, ни призывов о помощи, вообще никаких подозрительных звуков. Кстати, камердинер Джон Киттинг утверждает, что когда Ричард Стэнфорд отпер дверь на его стук, он выглядел как только что проснувшийся человек. Киттинг готов подтвердить свои показания под присягой. Какие у меня основания не верить ему? Нет, надо обладать маниакальной подозрительностью, чтобы допустить сговор между Ричардом Стэнфордом и камердинером.
– Одним словом… – начал Лайонелл.
– Одним словом, муниципальное полицейское управление и суд Королевской Скамьи графства, которые я представляю, получат моё заключение. Несчастный случай со смертельным исходом. Виновных нет. Разве что сам погибший Питер Стэнфорд. Да ещё тот, о ком к ночи упоминать не подобает.
– Днём тоже бы не надо! – передёрнулся мистер Генри. – Вы не ощущаете, что зло словно бы разлито в здешней атмосфере?
– Как ещё ощущаю! – кривовато усмехнулся коронер. – Только вот противостояние такому злу и его… гм-м… хозяину выходит за пределы возможностей коронного следователя. Я свои дела здесь закончил. И вы представить себе не можете, с какой радостью я покину это жуткое место, вернусь в Йорк.
Генри Лайонелл печально улыбнулся.
– Как ещё могу! – ответил он в тон собеседнику. – А мне вот придётся задержаться здесь на два-три дня. Негоже сейчас бросать Ричарда одного. Бог мой! Снова похороны… И осталась последняя веточка могучего родословного древа Стэнфордов – Ричард.
…Редкий мокрый снег падал лениво и как-то нехотя. За оконным стеклом графского кабинета медленно, вкрадчиво сгущались синие тени декабрьских сумерек. Из приоткрытой форточки доносилось карканье ворон, отдалённый собачий вой. Утром тело Питера Стэнфорда было захоронено в склепе, рядом с гробами отца и мачехи. Граф Уильям недолго дожидался своего первенца!
«Ах, как же я не хотел, чтобы Питер обрёл последний приют рядом с отцом и моей матерью, погибшими по его милости, – думал Ричард, продолжая рассеянно слушать сидевшего напротив адвоката. – Но тут ничего поделать нельзя. Особенно печально, что, когда настанет и мой черёд, меня похоронят там же. Традиции! Остаётся надеяться, что это случится не скоро. Впрочем, что тела? Пустые оболочки, прах и тлен. А души наши, я уверен, окажутся в разных местах».
– О чём вы задумались, Ричард? Я понимаю, сейчас вы устали и подавлены, но предмет нашей беседы исключительно важен! – Генри Лайонелл пододвинул к себе ещё одну пачку бумаг. – Крайне желательно, чтобы вы хорошенько осознали особенности своего теперешнего положения, свой юридический, имущественный и социальный статус.
– Я предельно внимателен, мистер Лайонелл. Прошу вас, продолжайте.
– Согласно законам империи, графский титул и рыцарское достоинство вы наследуете сразу. Так что теперь мне следовало бы обращаться к вам не иначе как «милорд, сэр Ричард».
Дик слабо махнул рукой, попытался изобразить что-то вроде улыбки.
– Оставьте, мистер Лайонелл! Какие между нами могут быть церемонии… Вы были другом покойного отца. Вы прекрасно относились к моей матери. Вы знаете меня с младенчества. Ваш сын Майкл – мой единственный близкий приятель. Вы образцовый джентльмен, вы знаете, с каким неподдельным почтением я всегда смотрел на вас. При чём тут титул? Мне ведь ещё только предстоит подтвердить, что титул и звание рыцаря достались мне не зря. Какой я для вас «милорд»!.. И прошу вас, мистер Лайонелл, называйте меня Диком, как раньше. Мне не по себе, когда вы употребляете моё полное имя. Мы всё же не совсем чужие люди! Мама и отец всегда называли меня Диком. Дикки. Кто, кроме вас и вашего сына, теперь сможет называть меня так?
Генри Лайонелл тоже слабо улыбнулся в ответ. Слова молодого Ричарда Стэнфорда, искренние и уважительные, польстили старому законнику.
– Знаете, Дик, я бы даже поздравил вас с графским титулом. Вы, на мой взгляд, станете достойным лордом Стэнфордом. – Лайонелл опять помрачнел, опустил взгляд и сокрушённо покачал головой. – Если бы не трагичность обстоятельств, при которых вы унаследовали его.
«Знали бы вы истинную степень трагичности этих обстоятельств! – подумал Ричард. – Что ж… Вы знакомы со мной лучше, чем кто бы то ни было. Исключая отца и мать, которых нет в живых. И если даже вы, мистер Лайонелл, не смогли догадаться о действительной подоплёке всего того, что произошло за эти проклятые две недели… Тогда мне нечего и некого опасаться».
У Дика вырвался печальный смешок.
– С поздравлениями повременим, мистер Лайонелл. Так что с моим имущественным положением? Смогу ли я свободно распоряжаться наследством после окончания срока секвестра?
– Да. Но… Не совсем свободно. До вашего совершеннолетия, до того, как вам не исполнится двадцать один год, ваше имущество будет взято под опеку. И движимое, и недвижимое.
– Недвижимое? То есть Стэнфорд-холл? Понятно. Кто же будет опекуном? Увы, близких родственников у меня нет.
«К счастью нет», – добавил Дик про себя. Разговор принимал интересный оборот. Деньги были насущно необходимы Ричарду, кроме того, он не собирался надолго оставаться в Стэнфорд-холле. Ричарда неудержимо влекла к себе столица. Там, в Лондоне, у него появятся куда более широкие возможности, чем в йоркширской глуши. Там он закончит своё самообразование. Там он оборудует для себя отличную лабораторию. Наконец, там он, возможно, сумеет залечить тяжёлые душевные раны. Ричард очень рано смог понять, что лучшим лекарством от них является работа. А у него – непочатый край работы. Кто ещё создаст панацею?
– Верно, – кивнул адвокат. – Нет у вас таких родственников. К тому же вы, Дик, уже стали лордом. В пределах графства нет никого, кто был бы выше вас по титулу, знатности, по тому самому социальному статусу, о котором я уже упоминал. Равные есть, скажем, лорд-мэр Йорка или шериф графства, но не высшие.
– И что же?
– Мы, англичане, не стали первым народом, создавшим прецедентное право, здесь приоритет у древних римлян, – задумчиво произнёс Лайонелл, – но на практике мы пользуемся им чаще и охотнее любых других народов. Может быть, потому, что очень уважаем традиции? Так вот, в вашем случае опекуном должна стать Её Величество королева.
– Даже так? – Ричард в изумлении поднял брови. – Большая честь, вот только нет ли у нашей королевы иных забот, поважнее?
– Номинальным опекуном.
– А в действительности? На практике? С кем мне придётся решать финансовые вопросы? Ведь до совершеннолетия я не смогу тратить или вкладывать деньги бесконтрольно, продавать или закладывать землю и недвижимость, я правильно вас понял? Кто же станет контролировать меня, давать согласие на мои действия?
– Вы правильно меня поняли. Ещё раз убеждаюсь: у вас острый ум, Дик. Вы могли бы стать отличным юристом, кстати, поразмыслите об этом. Так вот, королева издаст, точнее, подпишет указ, составленный коллегией судебной палаты Докторс-Коммонс во главе с лорд-канцлером. Согласно указу будет создан опекунский совет при магистратуре графства. Обычно он состоит из трёх человек: настоятеля прихода, в котором проживает опекаемый, и двух представителей муниципальных властей. Один из которых – лорд-мэр или шериф графства, а другой должен быть профессиональным законником в ранге не ниже королевского юрисконсульта. Кроме того, этот второй человек должен лично знать опекаемого. Как правило, он становится председателем совета. Если проще, то реальным опекуном, со всеми вытекающими отсюда обязанностями и ответственностью.
Ричард тут же догадался, к какой мысли подводит его Генри Лайонелл.
– Вы идеально подходите на эту роль, мистер Лайонелл, – довольно заметил он. – Я могу как-то способствовать тому, чтобы именно вы взвалили себе на плечи нелёгкое бремя опекунства?
Щёки адвоката слегка порозовели. Сразу было заметно: слова Ричарда Стэнфорда снова порадовали его.
– Благодарю вас за доверие, Дик. Да, я тоже думал об этом. Способствовать? Пожалуй… Вам стоит письменно обратиться к лорд-канцлеру с прошением о назначении меня одним из членов опекунского совета.
– Я непременно так и поступлю. Моя первая просьба к вам, мистер Лайонелл, как к будущему опекуну: составьте это прошение. Я подпишу его. Сошлитесь от моего имени на то, что вы – давний приятель моего отца и я всецело доверяю вам.
– Превосходно, – кивнул Лайонелл после непродолжительного раздумья. – Я надеюсь, что моя помощь окажется полезной для вас. Я буду хорошим опекуном, Дик.
«В этом я не сомневаюсь, – подумал Ричард. – Но мне мало вашего доброжелательного отношения. Мне нужно, чтобы опека превратилась в чистую формальность, чтобы я не был вынужден отчитываться в своих тратах и своих поступках даже перед вами. Вся беда в моём возрасте. Даже вы, мистер Генри, всё ещё видите во мне совсем зелёного юнца, недавнего мальчика, пусть умного и рассудительного. Меж тем это одна видимость. То, что я пережил, а пуще того то, что я совершил, сделало меня взрослым человеком. У меня есть своя система ценностей. У меня есть свои понятия о праве и морали, о долге и справедливости. Они, боюсь, серьёзно отличаются от общепринятых, и я рад, что вы, при всём своём уме, не догадываетесь о них. У меня есть жизненная цель. Я знаю, как её достичь. Через два месяца мне исполняется шестнадцать. Всего шестнадцать! До совершеннолетия останется пять лет. Эти годы я должен использовать так, как хочу, как считаю нужным, глупо было бы потерять их. Значит, мне нужна полная свобода. Прежде всего – финансовая и юридическая. Так что ваше доброе отношение ко мне, дорогой Лайонелл, не помешает несколько усилить. Я знаю, как этого добиться. Я сделаю это мягко и незаметно, но после небольшого – о, совсем небольшого! – вмешательства вы будете не в состоянии ни в чём мне отказать. Кстати, вот и случай проверить, станет ли такое вмешательство необходимым. А вдруг я и без него смогу из вас верёвки вить, мой будущий опекун? Ох, навряд ли! А ну-ка, попробуем…»
– Есть и вторая просьба, уважаемый мистер Лайонелл. – Ричард пристально посмотрел в глаза адвоката. – Наличные деньги нужны мне прямо сейчас, в ближайшие дни. До окончания срока секвестра. До учреждения опекунства. Не могли бы вы ссудить мне некоторую сумму в счёт наследства?
– Н-ну… Отчего бы и нет? – с некоторой растерянностью в голосе отозвался адвокат. – О какой сумме идёт речь?
– Скажем, тысяча фунтов, – не моргнув глазом сказал Дик.
– Сколько?! – Брови Лайонелла поднялись.
– Тысяча фунтов стерлингов. Вы не ослышались, мистер Лайонелл. Замечу, что гарантировать погашение ссуды я пока что могу лишь своим честным словом. Ваши финансовые возможности позволяют вам ссудить мне такую сумму без залога?
– Э-э… Позволяют, конечно, однако… – Генри Лайонелл выглядел порядком ошарашенным. Он даже встал из-за стола, прошёлся по кабинету. – Хм-м, знаете ли, Дик, мой сын Майкл получает от меня тридцать шиллингов в неделю! Зачем вам такие деньги, Ричард?
«Чтобы купить набор самого примитивного лабораторного оборудования и реактивов, а также несколько редких алхимических манускриптов. Скажем, «О Трансмутациях Природных Элементалей» Альберта Великого. Чтобы заказать у хорошего стеклодува кое-какую аппаратуру. Чтобы снять приличную квартиру в Лондоне. Чтобы иметь возможность оставить себе хотя бы двоих проверенных слуг, – подумал Ричард. – Ничего опасного, я не собираюсь с юных лет погружаться в пороки вроде пьянства или азартных игр. И я бы мог объяснить вам всё это, дорогой мистер Лайонелл! Но не стану так поступать. Чтобы полюбоваться на вашу реакцию, вот главное».
– Допустим, на текущие расходы, – чуть улыбнулся он одними губами. Но глаза Дика оставались холодными, а взгляд пристальным и оценивающим. – Давайте назовём это так. Позвольте мне не вдаваться в подробности, тем более что они и мне самому до конца не ясны. Просто мне нужны эти деньги. Все сразу и чем скорее, тем лучше. Согласитесь, если я начну каждую неделю занимать у вас м-м… по тридцать шиллингов, это будет не слишком удобно для нас обоих. К тому же доверие должно быть взаимным, разве я не прав? Вот и поверьте, что я распоряжусь этими средствами разумно.
Генри Лайонелл вновь уселся в кресло напротив Дика, забарабанил пальцами по столу. Просьба Стэнфорда о займе, достаточно солидном, оказалась для адвоката неожиданностью. Мистера Лайонелла одолевали сомнения. Но обижать оставшегося круглым сиротой юношу отказом Лайонелл не хотел и не мог. У пожилого законника было доброе сердце, не иссушенное вконец юриспруденцией; случаются и такие исключения среди людей его профессии.
– Хорошо, Ричард, я пойду вам навстречу, – наконец произнёс он, называя Дика полным именем. – Я одолжу вам тысячу фунтов без всякого залога. И не как ссуду, а как беспроцентный займ. Не хватало мне только наживаться на сыне своего покойного друга! Хочу верить, что деньги не пойдут вам во вред. Хотя, признаюсь честно, слегка опасаюсь этого. Не обижайтесь, но вы ещё слишком молоды и неопытны, а в этом мире столько соблазнов… Пример Питера слишком свеж, не так ли? Ваш несчастный брат отправился на тот свет по собственной дурости и невоздержанности. А начиналось-то всё с малого! Помните об этом. И ещё. Доверие, как вы заметили только что, должно быть взаимным. Согласен. Однако я уже начинаю чувствовать ответственность за вас. Прошу понять меня правильно: многое в наших дальнейших отношениях будет зависеть от того, на что и как вы израсходуете займ. Поэтому я буду настаивать, чтобы потом, со временем, вы отчитались бы мне в своих тратах. Не перебивайте! Понятно, что не за каждый пенс, но уж за каждый десяток фунтов. Во имя вашего же блага. Вас устраивают подобные условия?
– О, вполне! Вы получите мой отчёт, мистер Лайонелл. И, уверяю вас, такой статьи расходов, как карточные долги, в нём не окажется.
…Проводив Лайонелла до середины дороги, ведущей к Фламборо-Хед, Ричард неторопливо возвращался домой. Хотя в мыслях он уже перестал называть Стэнфорд-холл домом. Что для человека дом? Ведь не четыре же стены и крыша. Нет, это место, где живут родные и близкие люди, где вас ждут, понимают, любят. Конечно, можно оставаться и в одиночестве, но уж только не в обществе четырёх призраков!
Ричард медленно брёл по извилистой тропинке, а сумеречные тени вокруг него незаметно сгущались в ночной мрак. Поздний декабрьский вечер выдался умеренно морозным, щёки Дика слегка пощипывало. Пучки лёгких и тонких, как кисея, перистых облаков засветились от прячущихся за ними созвездий. Звёзды плыли и двоились, словно ночь стекала тёмной водой на холодные йоркширские равнины, которые в слабом звёздном свете казались бесконечными.
Дик поднял голову. Справа, посередине между зенитом и горизонтом висел перевёрнутый ковш Большой Медведицы. А за его спиной, на востоке, над ледяными волнами Северного моря всходила полная луна. Она разлила по вересковой пустоши своё сияние. Травы и кустарники, обильно покрытые инеем, засеребрились в призрачном лунном свете. Теперь отчётливая тень ползла немного впереди по тропинке перед Ричардом, словно некий тёмный дух, который тащил его за собой. На мгновение Дику почудилось, будто какое-то злобное НЕЧТО схватило его и тянет вперёд. Куда?.. Зачем?..
Стояла полная тишина, лишь ветер чуть слышно шептал в мёрзлых кустиках толокнянки да слышалось где-то далеко в ночи тоскливое тявканье лисицы.
Прямо перед Ричардом появились соткавшиеся из ночного мрака очертания Стэнфорд-холла. Лишь в одном окошке первого этажа мерцал слабый огонёк. Дик замедлил шаги, глубоко вздохнул. Чистый морозный воздух свободно вливался в лёгкие, прояснял голову, отгонял тягостные мысли и наваждения.
«Какое ещё НЕЧТО? – укоризненно обратился к себе Дик. – Что за чепуха мне примерещилась? Неужели после сегодняшнего разговора с Лайонеллом мне больше не о чем подумать? Стыдитесь, сэр Ричард Стэнфорд! Вам не пять лет, чтобы бояться страшного буку. Впрочем, я ведь и в пять лет никакой доморощенной чертовщины не боялся».
Он вошёл в заснеженный сад, неспешно двинулся к дому по своей любимой аллейке. Всё замерло вокруг, воздух застыл в неподвижности, ни ветерка! Деревья словно бы безжизненно оцепенели. Но Ричард знал: даже сейчас, декабрьской ночью, сад живёт своей особой жизнью, деревья видят сны, хоть и веточкой не шевельнут в своей зачарованной дремоте.
«Итак, – продолжал Ричард мысленную беседу с самим собой, – Лайонелл желает получить отчёт. Всё верно. Я ожидал чего-то подобного. Он получит отчёт. Только вот к тому времени ему будет совершенно безразлично, что я там напишу. Он одобрит всё. После… воздействия. Которого не избежать! Видит Бог, я не желал бы поступать так с мистером Генри. С другой стороны, я не причиню ему ровным счётом никакого зла. Просто мне нужно слегка подкорректировать его отношение ко мне. Но не уподоблюсь ли я в таком случае недоброй памяти Ральфу Платтеру? Он ведь тоже желал подкорректировать отношение моей матери к собственной персоне. И чем это кончилось? Нет, не уподоблюсь! Ральф использовал «химический ключик» для самых низменных целей, теперь-то мне это абсолютно ясно. Он хотел поработить другого человека. Кстати, делая это на редкость топорно. А я? Я, напротив, хочу свободы для себя, всего лишь! Что дурного в таком намерении? Я проделаю это очень тонко, я куда лучше Ральфа знаю, что и как нужно использовать. Я не задену ни одной другой, лишней струнки в душе мистера Лайонелла. У меня есть ДАР! И я знаю, от КОГО он получен. Правда, на первый взгляд есть возражение морального порядка. Как же! Знаменитый категорический императив Канта. Хоть далеко не этот чудаковатый немец первым сказал: «Не делай другому так, как не хочешь, чтобы делали тебе». Бесспорно, я бы не хотел, чтобы кто-то воздействовал сходным образом на меня. Но этот знаменитый моральный аргумент представляется мне слабым и малодушным. Он хорош для лентяев и трусов. Для тех же, кто хочет сделать мир и людей хоть немного лучше, такая мораль неприемлема. И разве я не переступил через неё самым страшным образом четыре дня тому назад, стирая с лица земли Питера? Что, раскаиваюсь? Да ничего подобного! Господь не может одобрять слюнтяев! Он требует от своих избранников решительности. Даже жестокости, если это необходимо для достижения высоких целей».
Что и говорить, кем-кем, но уж кантианцем Ричард Стэнфорд никак не был, хоть внимательнейшим образом прочёл основные труды Канта и даже считал его превосходным естественником. Но вот что касается моральной стороны учения «чудаковатого немца»…
Кантианская этика, если отвлечься от философской терминологии, сводится к весьма простой основе: будь добрым сам и надейся на доброту других. Радуйся небу, солнцу, хорошей погоде и ненастью, радуйся всему, что посылает тебе Господь. Потому что Бог старика Иммануила тоже добр! А то, что мы по недомыслию считаем злом, есть лишь плод нашей ограниченности, то самое райское яблочко, отравленное к тому же совершенно необоснованной гордыней. Не стоит считать себя ровней Господу, он постарше нас, ему виднее. Как философ и этик Кант вырос из гениальных прозрений Франциска Ассизского и пантеизма Баруха Спинозы. Ни в коем случае нельзя считать Георга Вильгельма Фридриха Гегеля учеником и наследником кёнигсбергского затворника. Гегель – сам по себе. Если он и учился у кого, так у великого мыслителя раннего христианства, но крайне неприятного человека, блаженного Августина Аврелия из Иппоны. Да у ещё более великого – если категорию величия можно ранжировать – Фомы Аквинского, отца средневековой церковной схоластики. Вот их Бог суров, он ближе к ветхозаветному Иегове…
Такой, именно такой Всевышний был близок и понятен Ричарду Стэнфорду!
«Ради высоких целей? – переспросил чей-то тихий вкрадчивый голос, словно бы раздавшийся у него прямо в мозгу. – Вот как… Высокие цели и благие намерения. А что до средств достижения всего этого благолепия, то уж как придётся, да? Но не вспомнишь ли, крошка Дикки, в какое место ведёт дорога, вымощенная благими намерениями?»
Ричард раздражённо потряс головой. Что это творится с ним сегодня?! Непонятные страхи, невесть откуда берущиеся голоса, вещающие явную чушь… Что за эмоциональный раздрай? Нервы подводят, усталость и тяжесть переживаний начали сказываться? Так не может он себе позволить такой роскоши!
– Я уверен в своей правоте. Я знаю путь. И нет той силы, которая остановила бы меня! – громко и высокомерно произнёс он вслух, неизвестно к кому обращаясь.
Ответом Ричарду Стэнфорду стала глухая недобрая тишина.
Утром следующего дня Дик разыскал Джона Киттинга. Получив от молодого хозяина желанную отставку, камердинер заканчивал свои последние дела в Стэнфорд-холле.
– Здравствуйте, Джон, я хотел бы поговорить с вами.
– Здравствуйте, сэр. Я к вашим услугам.
– Джон, я хочу обратиться к вам с просьбой.
– Сэр?
– Измените своё решение, останьтесь у меня на службе. Подождите с возражениями! Дело в том, что я тоже не собираюсь задерживаться в Стэнфорд-холле надолго. Если хотите, я прислушался к вашему совету. В ближайший год я собираюсь переехать в Лондон.
– А что будет со Стэнфорд-холлом, сэр? Вы хотите продать родовое поместье графов Стэнфордов?
– Это было бы самое лучшее, – задумчиво ответил Ричард. – Боюсь только, что за последнее время Стэнфорд-холл приобрёл настолько мрачную славу, что покупателя нелегко будет найти. Мало охотников на дома с привидениями! Нет, я скорее всего заложу поместье. И здесь мне тоже потребуетесь вы, я ведь знаю, отец доверял вам, вы неплохо разбираетесь в финансовых и хозяйственных вопросах.
– Но, сэр… – Джон Киттинг смущённо пожал плечами. – Мой статус…
– Он повысится. Вы станете моим личным секретарём с широкими полномочиями. Соответственно повысится ваше жалованье. Вдвое.
– Каковы будут мои обязанности?
Джон Киттинг уже почти согласился. Точнее, он просто не мог сопротивляться спокойному уверенному напору молодого Стэнфорда. Ощущался в Ричарде магнетизм сильной, неординарной личности, который заставлял с уважением относиться к этому юноше людей куда более почтенного возраста. Кстати, к мистеру Генри Лайонеллу это наблюдение – уважительное отношение к Дику, восприятие его как равного – тоже в полной мере приложимо.
– Я буду часто появляться в столице, хоть в основном проведу этот год здесь, в Стэнфорд-холле – Ричард был доволен. Раз пошло обсуждение конкретных вопросов, значит, принципиальное согласие получено. – Вы подберёте и снимете в Лондоне приличные и недорогие меблированные комнаты. Скажем, на Флит-стрит или Риджент-стрит. Или даже в Олбени. Рассчитывайте на четырёх человек. Я и трое слуг. Ведь ваши сыновья со своими семьями давно живут отдельно от вас, в Фламборо-Хед, я не ошибся?
– Не ошиблись, милорд. Трое… Я, моя жена, она возьмёт на себя заботу о вашем питании, и кто же третий?
– Роберт Тенворт. Если он согласится. Дважды он был рядом со мной в очень… тяжёлых ситуациях, и я доволен им. К тому же он умеет держать язык за зубами.
– Согласится, милорд, – уверенно сказал Киттинг. – Почтёт за честь. Бобби очень высоко отзывался о вас, его поразили ваше мужество и самообладание.
– Превосходно. Вот и поговорите с ним, уже как мой личный секретарь и доверенное лицо. Кстати, Джон, обращение «милорд» кажется мне слишком высокопарным. Его ещё нужно заслужить, а я ох как далёк от уровня моего покойного отца. Достаточно просто «сэр».
– Слушаюсь, сэр.
– Я доволен результатами нашего разговора, Джон. Поверьте, мне очень пригодится ваш опыт. И ваша преданность. Итак, на следующей неделе, как только вы получите от меня деньги на расходы и месячное жалованье, вы отправитесь в Лондон. Миссис Киттинг и Роберт Тенворт останутся со мной, в Стэнфорд-холле. Всех остальных слуг я вынужден буду уволить. Но каждый получит небольшое выходное пособие. Далее. Помимо подбора жилья в столице, я возлагаю на вас ещё одно задание. Посетите Сити. Разузнайте, какой из банков может к середине года ссудить меня двадцатью тысячами фунтов под залог Стэнфорд-холла на наиболее выгодных условиях. Справитесь?
– Справлюсь, сэр. Вот только… – На лице Киттинга появилось выражение чуть недоумевающее. – Вы позволите задать вам два вопроса, сэр? Теперь уже как вашему личному секретарю?
– Не трудитесь, Джон. Я догадываюсь, о чём вы хотите спросить меня. Первое: как я оформлю ссуду и залог, не будучи совершеннолетним? И второе: даже если мне это удастся, из каких доходов я собираюсь расплачиваться с банком? Я угадал?
– Да, сэр. В точности.
– Покамест я не стану отвечать. Каждый должен знать столько, – Ричард холодно улыбнулся, он сразу хотел показать Киттингу, что будет настоящим, а не игрушечным хозяином, – сколько ему положено знать. Но, уверяю вас, проблем не возникнет. Приступайте к своим новым обязанностям, мистер Киттинг. Поговорите с женой, сообщите ей о принятом вами решении. Поговорите с Тенвортом. Если Бобби согласится, пусть зайдёт ко мне. Я буду в кабинете отца. Точнее, в моём кабинете.
«Да-а, не знаю уж, как с обращением, – думал Джон Киттинг, разыскивая молодого садовника, – но ведёт себя сэр Ричард как истинный лорд! Это не Питер, нет! Младший брат удался в графа Уильяма. И умён, не по годам умён. Ничего, молодость проходит, а ум и характер остаются. Похоже, Стэнфорд-холл попал в достойные и твёрдые руки. Я буду рад служить такому хозяину».
Старый слуга, одновременно польщённый и встревоженный разговором с Ричардом и своим новым статусом, даже не предполагал, что в своих мыслях почти точно повторил слова, не так давно пришедшие в голову мистеру Генри Лайонеллу.

Глава 9

Окончательный переезд в Лондон задержался почти на год, хоть уже к концу февраля, через месяц после снятия секвестра с наследства Стэнфордов, Киттинг снял очень хорошую квартиру на углу Флит-стрит и Стрэнда. Ричард одобрил выбор своего личного секретаря. Теперь Дик приблизительно половину времени проводил в столице, но свою первую лабораторию он оборудовал всё же в Стэнфорд-холле, здесь он чувствовал себя свободнее.
Он поставил перед собой две задачи. Первая – подчинить себе волю Генри Лайонелла во всём, что касалось вопросов опеки. Опытный адвокат оказался прав – он возглавил опекунский совет из трёх человек, созданный указом Её Величества королевы Виктории, – сказалось прошение Дика, отправленное лорд-канцлеру. Иными словами, всеми средствами Ричарда распоряжался теперь мистер Генри. Шериф графства и викарий приходской церкви Фламборо-Хед, два других члена опекунского совета, полностью доверяли своему председателю, кроме того, у них и своих дел хватало. В конечном счёте все решения по вопросам опеки Ричарда Стэнфорда принимал Лайонелл.
Quod erot demonstrantum. Что и требовалось доказать!
Лабораторию Ричард разместил в двух дальних комнатах первого этажа. На реактивы и простейшее оборудование ушло более двухсот пятидесяти фунтов из полученной от Лайонелла тысячи, но зато теперь Дик был почти во всеоружии. Он приступил к сложному, необыкновенно изящному синтезу. Да, в чём-то он пошёл по тому же пути, что и Ральф Платтер, но прошёл его по-своему, вовремя свернув в сторону. Ведь Дик вовсе не хотел полностью подчинить волю своего опекуна, поэтому воздействие должно было быть тонким и точным.
За основу Ричард взял растительные алкалоиды белены – запасы вытяжки из неё остались в тех тинктурах, которые Платтер давал несчастной леди Стэнфорд, и зеленоватое токсическое вещество из прорастающих картофельных клубней, его тонкий слой расположен под самой кожуркой. Тройные кольца салатного цвета дополнились длинными сдвоенными молниями, мерцающими светло-синим. Алые ленты сплетались в сложный трёхмерный узел, к рокочущим барабанам экстракта белены добавились свистящие звуки свирели.
После тройной перегонки суммарной вытяжки Дик остался доволен результатами.
Всё получилось как надо!
После трёхнедельной работы он располагал приблизительно двумя кубическими дюймами, одной десятой пинты прозрачной и бесцветной легколетучей жидкости. Это очень важно, что легколетучей! Теперь достаточно пропитать составом небольшой ватный тампончик…
Начиная с середины апреля Ричард, вооружившись созданным им препаратом, зачастил в Гулль. Мистер Генри Лайонелл радушно принимал его в своей адвокатской конторе, неоднократно приглашал домой, вёл с молодым Стэнфордом долгие беседы на самые разнообразные темы. Дик умел достаточно тонко строить эти разговоры, подводить их к нужным темам, исподволь внушая собеседнику то, что было в его, Ричарда Стэнфорда, интересах. А препарат, созданный гениальным молодым химиком, незаметно испарялся с тампона, лежавшего у Ричарда в жилетном кармашке, и делал своё дело…
В доме Лайонелла Ричард, конечно же, встречался со своим сверстником и товарищем детских игр Майклом – сыном мистера Генри. Когда им было по пять лет, они прекрасно понимали друг друга, общение с Майклом доставляло Дику громадное удовольствие! Но теперь…
Теперь Ричард даже не мог найти общих тем для разговора! Приятель казался ему совершенным ребёнком… Немудрено. В жизни Майкла Лайонелла не было четырёх лет пансионата сэра Энтони Прайса. Родители Майкла были живы! И Майкл никогда никого не убивал…
Подрастая, Майкл Лайонелл всё сильнее становился похож на отца. Неуклюжесть подростка уже сменилась у него на мощное телосложение ширококостной фигуры с отлично развитыми мышцами, движения стали точными и плавными. Юноша с увлечением занимался боксом, подлинно английским видом спорта. Он был превосходным гребцом, ежеутренне обливался холодной водой и проделывал комплекс упражнений «по Мюллеру», а затем совершал трёхмильный кросс по торговой набережной Гулля.
Но разговоры о спорте и пользе физических упражнений, в которые пытался втянуть товарища своего детства Майкл Лайонелл, совершенно не увлекали Ричарда, оставляли его равнодушным. Как-то раз Майкл попробовал было поделиться с Ричардом своими сердечными тайнами, но история его покуда безответной влюблённости в светлокудрую Дженни, дочку крупного судовладельца, тоже не тронула Дика.
«Ах, мне бы твои заботы, дружок! – невесело думал он. – Радуйся, что тебе не ответили взаимностью. Я-то насмотрелся, к чему приводит любовь. И хоть отец незадолго до своей страшной смерти говорил мне в порыве откровенности, что человек без любви – это покойник в отпуске, я всё же предпочту одиночество. Взрывы неуправляемых эмоций? Нет, это не по мне. Ты мечтаешь о своей Дженни, ты желаешь её, ты надеешься… Берегись! Иногда надежды сбываются. Порой это самое страшное, что может случиться с человеком».
Майкл Лайонелл тоже уже избрал себе жизненный путь, знал, к чему стремиться. Он на одном дыхании проглотил выходящие еженедельными выпусками в «Evening Chronicle» рассказы мистера Конана Дойла о блестящем сыщике Шерлоке Холмсе, заметки Чарлза Диккенса о Скотланд-Ярде, появившиеся в самое последнее время повести Роберта Льюиса Стивенсона о неподражаемом принце Флоризеле. Да, к концу девятнадцатого столетия детектив оформился как самостоятельный литературный жанр и стремительно входил в моду у читающей публики как в Англии, так и на континенте. Сын мистера Лайонелла, что называется, загорелся! Он решил посвятить себя борьбе с преступностью, о чём с гордостью поведал Ричарду.
Тот только незаметно усмехнулся.
«Знал бы ты, – думал Дик, – ах, если бы ты только знал! Вот перед тобой, дружок, самый настоящий преступник, по всем человеческим законам – отравитель и убийца. Который не чувствует даже тени угрызений совести, не правда ли, здорово?! Какие там частные детективы, принцы и прочие сыщики из новейшей литературы, продающейся в лавчонках на Пенни-лейн! Даже твой отец, умнейший человек с колоссальным жизненным опытом, который находился в самом центре событий, и тот не смог ни о чём догадаться!»
А всё-таки Ричард Стэнфорд недооценил приятеля своих детских лет! Майкл Лайонелл унаследовал от отца не только добродушный характер, крепкое здоровье и располагающую внешность, но и острую наблюдательность. И с некоторых пор Майклу стало казаться – с отцом что-то не совсем так. Особенно после визитов Ричарда Стэнфорда, после разговоров с Диком.
– Отец, ведь вы стали опекуном Дика? – спросил Майкл мистера Лайонелла после одного из таких визитов. – Поэтому он стал так часто бывать у нас?
– Да, Майк. А почему тебя это интересует? Разве ты недоволен? Ведь вы, сколь я помню, были добрыми приятелями. Я, кстати сказать, искренне одобрял и одобряю вашу дружбу.
Майкл неопределённо пожал плечами, чуть смущённо продолжил:
– Вы всегда прекрасно относились к Ричарду, я знаю. Но последнее время вы прямо-таки восхищаетесь им. Его умом, волей, целеустремлённостью. Вы всё время ставите его мне в пример. Я, знаете ли, даже стал немного ревновать вас. Нет, я тоже люблю Ричарда, я сочувствую ему, ведь он пережил смерть родителей и брата. Но… Он ведь не старше меня, а вы соглашаетесь с каждым его словом!
«Буквально в рот ему смотрите, – добавил Майкл про себя, – точно с вами говорит не мой шестнадцатилетний ровесник, а премьер-министр королевства. Странно всё это! Непохоже на отца. Меня-то он весьма часто критикует и поучает. Я, кстати, благодарен ему, потому что у отца есть чему поучиться. Но с Ричардом… Будто околдовал он отца, право слово!»
Это точно. Околдовал. Так что воздействовал препарат, как ещё воздействовал. Особая изощрённость этого воздействия заключалась в том, что оно было адресным! Рассчитанным только на мистера Генри Лайонелла! Ведь уровень критичности клерков адвокатской конторы, того же Майкла и тем более самого Ричарда нисколько не снижался, хоть и они вдыхали летучую смесь, что пропитывала тампончики, лежащие в жилетном кармане. Всё правильно и объяснимо, никакой мистики – просто обмен веществ у каждого человека имеет неповторимые индивидуальные чёрточки. Это словно отпечатки пальцев, рисунок сетчатки, голосовые характеристики. Только вот нужен был гений Ричарда Стэнфорда, его особый дар, чтобы чувствовать столь тонкие нюансы в поведении человеческого организма, в его внутренней среде. Этому и через сто лет толком не научились, и, скажем, медики до сей поры лечат не больного, а болезнь. Хоть надо бы наоборот.
– О! Твой приятель Дик – человек особенный! – с нешуточным энтузиазмом ответил сыну мистер Лайонелл. – Он прославится сам и прославит Англию! Мы, сынок, ещё будем гордиться тем, что знали его!
Майкл только несколько недоумённо усмехнулся и промолчал. Удивительно… В таком приподнятом и патетическом тоне его отец не говорил даже о своём любимом Беджамине Дизраэли, графе Биконсфильде. Что там, даже о королеве Виктории, а к ней мистер Лайонелл относился с исключительным пиететом и почтением!..
Словом, к началу лета девяносто первого года одну свою задачу Ричард Стэнфорд успешно разрешил: его опекун, мистер Генри Лайонелл, сделался совсем «ручным». Ричард представил адвокату отчёт об истраченной к тому времени тысяче фунтов. Мистер Лайонелл проглядел его, что называется, по диагонали и остался полностью удовлетворённым всеми тратами Дика. Он лишь заметил с некоторым сожалением:
– Судя по вашим покупкам, Ричард, ваши интересы лежат в области химии…
– Да, мистер Лайонелл. Вы правы. Химии и физиологии.
– Досадно, – добродушно пробурчал мистер Генри. – Какой великолепный юрист мог бы из вас получиться! Или политический деятель! С вашим умом, талантами, целеустремлённостью вы могли бы со временем стать лорд-канцлером и даже возглавить правительство! Впрочем, я уверен, что вы сможете прославить британскую науку.
Вот так действовало внушение, подкреплённое летучим препаратом, который сконструировал Дик!
Понятно, что настроенный таким образом Лайонелл с лёгкостью санкционировал решение Ричарда заложить Стэнфорд-холл в банк Ост-Индской торгово-промышленной компании и переехать в Лондон.
К середине лета ссуда в двадцать тысяч фунтов стерлингов была перечислена на счёт, открытый тем же банком на имя Ричарда Стэнфорда. Дик обрёл финансовую независимость, отдал долг Лайонеллу. Правда, в течение трёх лет ссуду необходимо было вернуть с процентами, но Ричард не слишком волновался на этот счёт, он знал, что в столице сможет заработать неплохие деньги.
Частые встречи с Майклом Лайонеллом навели Ричарда на одну мысль, точнее, пробудили в нём давнее желание. Дело в том, что Дик немного завидовал мощному телосложению Майкла, его физической силе и ловкости. Он знал, что таким же ему не стать, сколько ни упражняйся. Некоторые вещи либо даются от природы, либо нет, тут многое от наследственности зависит.
Когда Ричард мысленно возвращался к годам, проведённым в пансионате Прайса, он частенько вспоминал бесчисленные потасовки и стычки со сверстниками. Хотя бы ту, когда его, сонного, облили водой… Да мало ли их было! Дик не любил насилия в любых видах, но был вынужден драться, чтобы хоть как-то защитить своё достоинство. Как же яростно он желал в такие минуты стать могучим, словно сэр Ланселот Озёрный или ещё кто-нибудь из сподвижников легендарного короля Артура, рыцарей Круглого стола! Они, даже без оружия, справлялись в одиночку с десятками врагов. Они могли мчаться быстрее своих коней, разбивать ударом кулака крепостные стены. Вот если бы ему стать таким могучим, ловким, быстрым! Тогда бы его обидчикам не поздоровилось…
В один из июльских вечеров Ричард, на время вернувшийся из Лондона в Стэнфорд-холл, прогуливался по саду. Стояла превосходная погода, разгар йоркширского лета. Солнце только что село, западная сторона горизонта переливалась алыми и пурпурными отблесками заката. Лёгкий северо-восточный ветерок, несущий влажное дыхание Северного моря, приятно холодил лицо Дика. Воздух был наполнен слитным жужжанием пчёл, собирающихся на ночлег, терпким запахом мёда и вербены. Маленькие чёрные муравьи карабкались на яблоневую ветку.
У самых корней старой яблони располагался небольшой муравейник.
«Какие крохотульки, – думал Дик, глядя на муравьишек, – но до чего сильны! Вон, один малыш тащит сухую еловую хвоинку. А ведь эта ноша раза в два, а то и в три тяжелее муравья. Вот если бы…»
Его мысль заработала в заданном направлении. Можно ли синтезировать некое вещество, которое бы так провзаимодействовало с человеческим организмом, чтобы – пусть на время! – сила, ловкость, быстрота реакции резко возросли? Что, если попробовать? Тогда он не только сравнялся бы с Майклом Лайонеллом, он превзошёл бы приятеля. Ведь существуют же у нашего тела скрытые резервы! Отец как-то рассказывал ему о любопытном случае.
Молодой субалтерн, служивший в полку графа Уильяма, попал в снежную лавину, в боковой её язык. Это случилось в горах Белуджистана, лавины там не редкость, они собирают обильную жатву человеческих жизней.
Парню повезло: рядом оказался сам полковник Стэнфорд и ещё один кавалерист, вовремя уклонившиеся от снежного языка, лизнувшего их товарища, они быстро откопали незадачливого субалтерна, не дали ему задохнуться. Но ноги парня оказались придавлены огромной глыбой снега, несчастный кричал от невыносимой боли. Его лошади эта махина, смёрзшаяся до крепости камня, переломила хребет. Разрубать глыбищу на куски? Так за это время молодой кавалерист может умереть от болевого шока, да и не приспособлен кавалерийский палаш для рубки льда! Звать на помощь ещё солдат? До лагеря, откуда они втроём выехали на рекогносцировку, не меньше трёх миль, а время не ждёт!
– Это очень жутко, Дикки, – вспоминал отец, – когда на твоих глазах так мучается человек! Тем более паренёк служил в моём полку, под моим началом. Командир в ответе за подчинённых, они уже не чужие ему люди, не посторонние. Воинская часть – она ведь вроде семьи, только очень большой. А хороший командир – это как бы отец. Я, смею надеяться, был неплохим командиром. Я просто не мог смотреть, как мучается мой подчинённый, надо было что-то делать, выручать паренька!
«Вы, отец, помогли бы любому человеку, попавшему в такую беду. Даже совершенно незнакомому. Даже врагу», – подумал тогда Ричард.
– И представляешь, сынок, – граф удивлённо покачал головой, – мы вдвоём с Джеком отвалили эту глыбу! А в ней было не меньше шестисот фунтов! Мы на одном дыхании приподняли её и отбросили в сторону. Даже веса не почувствовали, словно она из пуха была. Сами себе потом поверить не могли. Я вслед за тем специально привёл к этому месту семерых своих солдат, они все были крепкими и сильными молодыми парнями. Так вот, они всемером еле-еле смогли оторвать проклятую глыбу от земли. А мы с Джеком вдвоём… А ведь не скажешь, чтобы мы с ним были такими уж богатырями. Поразительно!
Сейчас, стоя над муравейником и наблюдая за его обитателями, Ричард вспомнил тот давний рассказ отца. Дику доводилось слышать о подобного рода случаях, читать о них. Люди, оказавшись в трудной, кризисной ситуации, в минуты опасности или сильного душевного волнения, когда от них зависело спасение собственной жизни или жизни близкого им человека, совершали подлинные чудеса. Могли сгибать стальные прутья тюремных решёток в дюйм толщиной, перепрыгивать тридцатифутовые расщелины, состязаться в скорости со скаковой лошадью, голыми руками сворачивать шею разъярённому быку. Словом, случается такое. Особенно часто на войне, на охоте, иногда – в спорте. Да взять хоть старого графа Стэнфорда, который в минуту предельной ярости, мгновения сильнейшего душевного волнения позабыл о своей искалеченной ноге, бросившись в гостиную за оружием. Дик хорошо помнил, как удивил его тогда этот факт.
«Есть у нашего организма резервы, – размышлял Ричард, – и немалые. Но как бы научиться подключаться к ним по своей воле, вызывать их тогда, когда это необходимо? Интересная задача. Весьма интересная! Кроме того, это может мне очень пригодиться. Конечно, навсегда или на достаточно долгий срок сверхсилачом или человеком, который может поймать стрелу в полёте, не станешь. На долгий срок подобные нагрузки непосильны, неминуемо надорвёшься, организм попросту сожжёт себя. Но вот, скажем, на несколько часов… Почему бы нет? А потом расслабиться, отдохнуть. Такой препарат, если не злоупотреблять им, не применять его слишком часто, был бы мне исключительно полезен. Конечно, прежде всего я должен думать о влиянии на душу человека, это моя основная цель и задача. Но отчего не позаботиться и о теле? И я, кажется, знаю, с чего начать».
Работа затянулась почти на два месяца, но к концу лета Ричард Стэнфорд всё-таки добился успеха. Ему всегда нравилось работать с веществами из мира органической природы. Дик долго искал то природное тело, в котором он смог бы разглядеть основу будущего препарата. Сначала он хотел взять за базовое вещество для своего «усилителя» пчелиный клей, прополис. Но нет, все попытки изменить это вещество в нужном направлении проваливались одна за одной. Ричард обрабатывал прополис кислотами и щелочами, перегонял компоненты пчелиного клея с водяным паром и различными спиртами, разделял компоненты пчелиного клея и вновь смешивал их в иных пропорциях, использовал массу других хитроумных методик, многие из которых были его изобретениями. Даже самые выдающиеся химики из числа современников Ричарда Стэнфорда и представить-то себе не могли, что с веществами можно так изощрённо и тонко работать!
С помощью разнообразных реактивов и химической аппаратуры, которая появилась у него, Дик словно бы дирижировал невидимым оркестром, пытаясь заставить его сыграть нужную мелодию. Но инструменты звучали вразнобой, заглушая друг друга, гармонии не получалось. «Изнутри» пчелиный клей походил на нежно-фиолетовую актинию, морской анемон, щупальца которого плавно шевелились. Или на какую-то странную хризантему с изгибающимися от призрачного ветерка длинными лепестками. Осязательно Ричард воспринимал его как нечто слабо покалывающее пальцы и ладонь, слегка искрящее, как бывает, когда гладишь сухую и чистую кошачью шёрстку. Ощущение, пожалуй, даже приятное. Дику удавалось менять цвет анемона, усиливать или ослаблять электрическое пощипывание. Но вот заставить все лепестки этой хризантемы, все щупальца стоящей перед его внутренним взором актинии сгибаться в одном, нужном ему направлении – нет, не получалось, как Ричард ни старался. Стэнфорд отличался изрядным упрямством и настойчивостью, но после множества безуспешных попыток, использовав самые разнообразные подходы и методы, он был вынужден признать: этот оркестр нужной ему мелодии не сыграет!
Хорошего исследователя отличает способность, уперевшись в тупик или свернув на неверную дорогу, осознать это и пойти к цели другим путём. Ричарду Стэнфорду это качество было присуще в полной мере.
Этот оркестр не годился. Стало быть, нужно поискать другой! Кто бы подсказал – где? Великие врачи и алхимики прошлого за подобного рода задачи не брались.
Ричард всё же нашёл нужную ему основу, но не в животном, а в растительном царстве.
Однажды он выбрался по хозяйственным делам в Фламборо-Хед. Дик очень любил море, оно буквально завораживало его своим живым, постоянно меняющимся обликом, своим безграничным простором и мощью. Когда Ричард бывал в посёлке, он всегда выкраивал час-другой, чтобы прогуляться по пустынному берегу, и на этот раз он поступил так же.
Время близилось к вечеру. В утренние часы сильно штормило, шторма на Северном море в конце июля довольно часты. Но уже к полудню шторм постепенно стих. Море, так недавно яростно бившееся о берег, посветлело и катило длинные спокойные валы. Слабый ветерок, сменивший направление на чистый норд, легко касался их гребней, будто помогая волнению утихомириться.
Ричард неторопливо шагал по отлогому песчаному берегу, вслушиваясь в рокот волн и крики чаек. Пенный прибой выбрасывал на прибрежный песок всякий морской мусор: щепки, снулую рыбёшку, пучки различных водорослей.
Внимание Стэнфорда привлёк один из таких перепутанных комков подводной растительности, чем-то он походил на всклокоченную бороду морского бога. Дик подошёл ближе, пошевелил водоросли ногой. Это оказалась ламинария, морская капуста, совсем обычная и весьма распространённая на литорали и шельфе Северного моря бурая водоросль. Её длинные полосы были запутаны в немыслимый клубок, издавали резковатый характерный запах, скорее приятный. По пластинам водорослей прыгали крохотные рачки-бокоплавы, дафнии, водяные блохи. Ричард знал, что ламинария съедобна в сыром виде и даже по-своему вкусна, жители побережья Йоркшира с удовольствием употребляют её в пищу. Ричарду тоже доводилось пробовать блюда, изготовленные из морской капусты.
Так что с этим обычным и привычным водным растением Стэнфорд был неплохо знаком, не первый раз видел он буровато-зелёные ремни ламинарии. Но вот своим особым взглядом он на морскую капусту до сей поры не смотрел.
Что подтолкнуло его на этот раз, что заставило применить свои удивительные способности? Трудно сказать… Может быть, то загадочное нечто, которое мы называем интуицией? Как бы то ни было, но Стэнфорд вгляделся в невзрачный комок по-особенному, захотел увидеть водоросль изнутри. У него уже давно не возникало с этим никаких проблем, стоило только пожелать. Его редчайшие способности за эти несколько лет развились и окрепли.
Как и всё живое, ламинария состояла из громадного количества самых разных веществ, от наиболее простых, вроде воды, до очень и очень сложных. Водоросль, вырванная штормом из привычной среды, всё ещё жила, тончайший механизм обмена веществ не успел остановить свой ход. Различные компоненты тела ламинарии взаимодействовали по хитрым законам, понять которые не в силах был даже молодой Стэнфорд, при всей своей фантастической одарённости. Одни вещества превращались в другие, те, в свою очередь, в третьи, крутились колёса головоломных циклов. Да! Тот, кто хоть раз увидел бы живой организм так, как видел его сейчас Ричард Стэнфорд, тот вряд ли бы усомнился в существовании Творца! Слишком сложным, слишком гармоничным и согласованным было то, что открывалось Дику в невзрачной с виду водоросли. Слишком отчётливо ощущалось присутствие в этой величественной картине некоего гениального замысла!
Но Дик был практиком, и сейчас его особенно заинтересовало одно из бесчисленного множества веществ, из которых были построены ремешки морской капусты. Бурый пигмент, который придавал ламинарии её характерный цвет. Дик привычно отсеял окружение пигмента, мысленно изолировал его, вгляделся пристальнее…
Нет, для него пигмент выглядел совсем не бурым! Больше всего это вещество напоминало логарифмическую спираль, изогнутую во всех трёх плоскостях. На нитку спирали были нанизаны опаловые бусины, слабо мерцающие молочно-белым внутренним светом. Слышалась и характерная мелодия, тягучая, чуть заунывная, заставляющая вспомнить об арабском Востоке, о сказках «Тысячи и одной ночи».
«А ведь из этого вполне может получиться мой усилитель! – подумал Дик. – Да, здесь структура куда интереснее и перспективнее, чем у прополиса. Если сблизить вот эти два соседних витка спирали… Правильно, а этот отрезок перевить в восьмёрку, а вот тут замкнуть линию саму на себя, окружить талию восьмёрки двойным колечком… Ах, как интересно может получиться! А если говорить о звуке, то нужно чуть изменить напев, придать ему больше темпа. И добавить какой-то духовой инструмент, к примеру, гобой или валторну. Тогда внутренняя мелодия, которую я слышу, изменится в нужную сторону! Как этого добиться? Допустим, попробовать сильно подкислить реакционную среду. Но не минеральной кислотой, типа серной или азотной, а чем-нибудь помягче. Скажем, уксусом или лимонным соком. Кстати, это поспособствует тому, что готовый препарат станет легче и быстрее усваиваться. А чем лучше всего экстрагировать пигмент из ламинарии, чем извлечь его? Может быть, ацетоном? Нет, спираль может порваться. Тогда скипидаром? Или растительным маслом? Этот вопрос стоит как следует обдумать…»
Он ещё долго стоял на пустынном берегу, пристально и задумчиво глядя на груду подсыхающих водорослей. Задача начинала всё больше занимать его. Здесь же, не сходя с места, Ричард наметил основные пути её решения.
Нет, сразу и с налёту не получилось. Жемчужная спираль оказалась упрямым противником. Двойное колечко не хотело замыкаться вокруг перетяжки восьмёркиной талии, звуки гобоя никак не попадали в унисон основной мелодии, истинного созвучия не получалось, возникал диссонанс. Но Ричард Стэнфорд не опускал рук, он сохранял уверенность в правильности пути, а сырья у него было предостаточно, чего-чего, а морской капусты в Северном море хватало!
Дик менял тактику, искал и находил обходные дорожки к цели. Словно мастер французской борьбы – этот вид спорта стремительно входил в моду, – поставивший противника «на мост», он терпеливо и неуклонно дожимал непокорную спираль, заставлял её покориться своей воле.
И в конце августа его настойчивость была вознаграждена: Ричард добился той модификации исходного вещества, к которой стремился с самого начала.
Но возникала новая проблема: на ком испытывать полученный препарат, который Ричард назвал для себя «Tide» – «прилив», в память о морском побережье, где ему впервые пришла в голову мысль использовать ламинарию?
У Ричарда в его первой лаборатории ещё не было лабораторных животных, к тому же Стэнфорд никогда не работал с ними, так что соответствующего опыта у него тоже не было. Кроме того, его «прилив» конструировался под человека, а если быть предельно точным, то конкретно под самого себя, Ричарда Стэнфорда. Как уже отмечалось, некоторые особенности обмена веществ весьма индивидуальны.
«Я всё же не белая крыса или кролик, – угрюмо размышлял Ричард, которого раздражала остановка на пути к цели. – Кстати, нет в Стэнфорд-холле ни крыс, ни кроликов… О добровольцах из числа людей и речи быть не может. Не на Бобби же Тенворте пробовать «прилив»! Он-то, может быть, и согласится, да у меня не хватит духу рискнуть. Махнуть рукой на предварительные испытания и попробовать препарат самому? Я же на девяносто девять процентов уверен, что «прилив» совершенно безвреден. Если им не злоупотреблять…»
Откуда бы такая уверенность? Примитивное самомнение? Нет, глупой заносчивостью молодой Ричард Стэнфорд не страдал. Просто он находился в куда лучшем положении, чем какой-либо другой химик, врач, фармацевт. Он как бы видел и слышал, заранее ощущал то, что произойдёт, когда «прилив» начнёт работать в его теле! И прямой, и возможные побочные эффекты послушно открывались перед его мысленным взором. В этом, собственно, заключался уникальный талант Стэнфорда, дополненный его загадочными способностями воспринимать вещества «изнутри», проникать в их потаённую сущность.
Три подобных примера за последний год! Неожиданно пришедшая в голову мысль о наперстянке. Затем – расправа с Питером. Затем – «приручение» мистера Лайонелла. И ведь в двух последних случаях его предварительные расчёты и предположения оказались подтверждены, если так можно выразиться, на практике, экспериментально!
Через почти сто лет после описываемых событий в арсенале медиков, психологов и даже психиатров появился такой мощный инструмент, как компьютерное моделирование. Оно тоже помогает – в не особенно сложных случаях – рассмотреть этапы процесса и предсказать результат воздействия заранее. Предварительные прогнозы, возникающие в голове Ричарда Стэнфорда, в чём-то напоминали подобные методики. Только были неизмеримо тоньше и точнее.
«Да, я оказывался прав, – продолжал размышлять Дик. – Хоть никому не пожелаю такой правоты, как мне с первым ударом по Питеру. Впрочем, я не сожалею о своём решении. Но ведь воздействие на Питера было совсем простым, даже грубым. Модификацию спирта я провёл красиво, ничего не скажешь, однако всё последующее достаточно примитивно. Там ничего другого, кроме слепоты, и не могло получиться. Или смерти, если бы я переусердствовал с дозой. Влияние «прилива» куда сложнее, это не яд! Теперь Лайонелл… Нет, я молодец, тут есть чем гордиться. И всё же я частично следовал по уже проторённому Ральфом Платтером пути. Сейчас же… Я, по сути дела, впервые действую абсолютно самостоятельно! Так что, не мудрить, отбросить опасения и сомнения, поставить опыт сразу на самом себе? Как точно рассчитать дозу? Мне кажется, что одного грана порошка на один стоун веса тела должно хватить. Во мне восемь стоунов и пять фунтов… И всё же как бы проверить хотя бы вчерне? Подмешать с пол-унции сухого порошка «прилива» в овёс и скормить какой-нибудь из наших лошадей? А потом проверить, насколько быстрей она поскачет и какой груз сможет сдвинуть с места? Уровень дозы выйдет приблизительно такой, как нужно. Стоп! Не стоит увлекаться. Именно, что приблизительно, а с точностью до фунта я лошадь не взвешу. Это – раз. Лошадь слишком заметна, такие опыты с ней могут вызвать нежелательные вопросы. Это – два. И третье, главное, – у меня наработано лишь четверть унции готового препарата, а ждать не хочется. Я должен поскорее узнать, получилось ли задуманное. Я так хочу. Просто чтобы окончательно поверить в себя».
Дик в задумчивости вышел из лаборатории и вдруг споткнулся о здоровенного кота, тёмно-серого, с яркими тигровыми полосками и рваными ушами, свидетельствовавшими о бурной и полной приключений жизни. Это был старожил Стэнфорд-холла по кличке Капитан Дрейк. С тех пор как Ричард подружился с несчастной Искоркой, он с большой симпатией относился ко всему кошачьему племени.
Капитан Дрейк отличался чувством собственного достоинства, самостоятельностью и независимостью характера. Он не посрамил чести знаменитого пирата, а впоследствии губернатора Ямайки сэра Френсиса Дрейка! Любопытно, кстати, что прославленный корсар и блестящий вельможа елизаветинской эпохи был одним из предков матери сверстника Ричарда Стэнфорда, сэра Уинстона Спенсера Черчилля, гениального английского политика двадцатого века.
Короче говоря, поголовье мышей и крыс в поместье Стэнфордов кот свёл практически к нулю, удачно охотился за пеночками, коноплянками и малиновками, ловил в озерке мелкую рыбёшку, а как-то раз сцепился с хорьком и загрыз того насмерть. Всех окрестных котов Капитан разогнал давным-давно, последние два-три года он по весне не ленился добираться аж до Фламборо-Хед, где отчаянно сражался с местными поселковыми кавалерами, добиваясь благосклонности какой-нибудь хвостатой прелестницы. Словом, серьёзное животное!..
Капитан Дрейк, до глубины своей кошачьей души возмущённый неуклюжестью человека, протестующе взмяукнул, задёргал кончиком пушистого хвоста. Ричард нагнулся к нему, ласково почесал за рваным ухом:
– Извини, старина! Виноват, задумался и не заметил тебя.
Он взял кота на руки. Тот сменил гнев на милость, басовито замурлыкал. Капитану тоже нравился Ричард Стэнфорд.
– А тяжёлый ты, – медленно произнёс Дик, стараясь изловить промелькнувшую мысль. – Гм-м… Как раз около стоуна и весишь. И уж точно не лошадь. Вот ты-то мне и нужен, сэр пират и губернатор! На тебя «прилива» хватит, и мне останется. Посмотрим, на что ты будешь способен после моего угощения. Не бойся, Капитан, загубить я тебя не загублю. Напротив, упрочишь ты свою репутацию бойцового кота, грозы посёлка Фламборо-Хед и всего восточного Йоркшира!
На следующее утро Дик подмешал один гран кристаллического препарата к столовой ложке валерьяновой вытяжки, после чего предложил получившийся коктейль Капитану Дрейку. Кот не был исключением из общего правила и валерьянку любил самозабвенно. Вот, кстати, ещё одна крохотная загадка природы, демонстрирующая, насколько по-разному действует одно и то же вещество на различные виды живых существ. Люди, приняв валерьянку, успокаиваются, приходят в благодушное настроение. А кошки? Ну, кто видел, в какое расположение духа приводит их настой корешков этой травы, никогда такого зрелища не забудет!
Сам «Tide» подействовал минут через пять. Капитан Дрейк несколько раз пересёк могучими прыжками лабораторию из угла в угол. Двигался он настолько быстро, что Ричарду, с волнением наблюдавшему за результатами эксперимента, трудно было уследить за котом, тот размазывался в стремительную серую полосу. Кот низко, утробно рычал. Нет, не от боли, тут не перепутаешь. Его просто переполняли силы – от «прилива»! – и удаль молодецкая – это валерьянке спасибо! В эти блаженные минуты Капитан Дрейк ощущал себя, как минимум, саблезубым тигром. Глаза его сверкали зелёным огнём, усы распушились, хвост стал толстым, как полено!
Перелетев на подоконник открытого окна совсем уж невероятным семиярдовым прыжком, кот ринулся в сад. Ричард, довольно посмеиваясь, последовал за ним. Не через окошко, конечно. Дик не торопился, он знал, куда Капитан Дрейк направится первым делом: у котов твёрдые привычки, они традиционалисты. Может быть, поэтому британцы так тепло относятся к этим животным – чуют родственные души!
У самых ворот сада стояла старая, почти высохшая яблоня. Её не срубали специально ради Капитана Дрейка: именно о ствол этого дерева он привык точить когти.
И точно, там Ричард его и обнаружил. Кот запустил в древесину когти передних лап, исполняя привычный ритуал. Но как исполняя! На это стоило посмотреть. Лапы двигались в невероятном темпе, щепа от ствола яблони летела так, точно пара дюжих мужчин орудовала двуручной пилой.
– Этак ты дерево свалишь сейчас! – расхохотался Дик.
Затем кот грозно зарычал, на неимоверной скорости метнулся к воротам, молнией выскочил из сада и понёсся по тропинке. Только вереск зашатался да создалось такое впечатление, будто за Капитаном Дрейком вьётся облачко пыли, точно за скачущим жеребцом.
«В посёлок помчался, – подумал Дик. – Ох, не завидую я тамошним котам! Устроит им Капитан Трафальгарское сражение! А также Абукир. Лишь бы сердце выдержало такие нагрузки. Но… Кажется, получилось! Надо дождаться его возвращения, посмотреть, не будет ли какого последействия. И можно пробовать самому».
Сердце благополучно выдержало, Капитан Дрейк оказался крепким зверем. Он вернулся в Стэнфорд-холл через сутки, предельно усталый, лапы под ним подкашивались, кота шатало, зато на его мордочке цвело выражение полного довольства и гордости. Перед тем как покормить кота, Ричард взвесил его на безмене. Кот потерял полтора фунта! Да, «прилив» заставлял организм обвально тратить энергию. Впрочем, Стэнфорд этого и ожидал: ничего даром не даётся…
Кот слопал свою тройную порцию и завалился спать ещё на сутки. Когда он проснулся, никаких странных неожиданностей не наблюдалось, жизнь Капитана Дрейка вошла в привычное русло.
Что касается Трафальгара и прочих славных подвигов Капитана Дрейка… Жители Фламборо-Хед даже десятилетие спустя рассказывали своим маленьким внукам и родственникам из других мест, как в конце августа девяносто первого года на их мирный посёлок напал какой-то непонятный, но до ужаса свирепый зверь. Внешне маленькое чудовище точь-в-точь походило на обычного серого кота, но только, если это был и вправду кот, не иначе в него сам дьявол вселился! Не носятся коты на такой скорости, не прыгают на восемь ярдов в высоту. Когда скотчтерьер церковного старосты мистера Симмонса попытался остановить непонятного пришельца, – несчастная собака, себе на горе, приняла его всего лишь за кота! – зверь ударил его лапой по голове. И – вы не поверите! – проломил терьеру череп! А ведь такая собака и с барсуком справляется… А ещё зверюга запрыгнула в окно кухни приходского надзирателя мистера Бампла, второй этаж, между прочим! И чуть было не стащила свиной окорок, в самый последний момент из пасти выпустила, когда мистер Бампл с кочергой на неё кинулся. Да, такой вот отчаянный храбрец наш приходской надзиратель, другой бы не решился. Жизнь дороже окорока. А в окороке-то было не меньше двадцати фунтов весу, так что какой там, к чёрту, кот! Ежели в доброй старой Англии такие коты расплодятся, то лучше перебираться куда-нибудь в Бенгалию. К тиграм.
Со временем эта история, как свойственно всем подобным историям, обрастала новыми красочными подробностями, превращалась в местную легенду. Рассказывали уже о целой стае злобных демонов, которые несколько дней терроризировали посёлок так, что жители Фламборо-Хед на улицы выходить боялись, сидели за запертыми дверями и закрытыми ставнями. Безвременно погибший скотчтерьер превратился сначала в датского дога, а затем и вовсе в племенного быка… Двадцатифунтовый окорок – в целую свиную тушу. Забавная всё же штука – психология молвы.
Итак, можно было испытывать «Tide» на себе. Утром шестого сентября, в день святого Георгия, небесного патрона Британии, Ричард принял тщательно отмеренную дозу препарата.
Успех оказался полным, результаты более чем впечатляли, они поразили самого изобретателя.
Прежде всего, через десять минут после приёма «прилива» мир, окружающий Дика, резко изменился. Всё вокруг словно бы замедлилось раз в пять-шесть и одновременно приобрело повышенную, подчёркнутую чёткость и контрастность, небывалую выпуклость форм и контуров.
Кинематография в те годы только-только появилась, делала первые робкие шаги. Но уже лет через тридцать, после окончания Первой мировой войны, техника рапида – замедленных съёмок – была хорошо известна кинооператорам. Так вот, под действием препарата Ричард Стэнфорд видел, слышал, ощущал окружающий мир как бы в рапиде.
Дик вспомнил, что уже испытывал подобное. Когда увидел окровавленный труп своего домашнего учителя, Ральфа Платтера. Секунды в тот раз тоже ползли медленно, время словно бы замерло, замёрзло. Но сегодня он сам, по своей воле достиг сходного результата и сохранил при этом полную ясность мышления. Здорово!
Ричард улыбнулся, поднял стаканчик, из которого только что выпил раствор «прилива», на уровень глаз и разжал пальцы. Стаканчик медленно и нехотя поплыл к полу, точно он двигался не в воздухе, а в чём-то значительно более плотном. Стэнфорд не дал мензурке разбиться: стремительно наклонился и легко подхватил падающий предмет.
Дик вышел в сад. Утро выдалось довольно ветреным, но листва на деревьях шевелилась очень плавно, так же плавно и степенно летали насекомые. Вот мимо движется крупный жёлто-чёрный полосатый шершень, крылатый тигр мира насекомых. Куда делась его обычная стремительность? Ричард протянул руку, большим и указательным пальцами с лёгкостью поймал шершня. Тот изогнулся в талии, пытаясь ужалить нахала. Но не успел! Дик уже выпустил его, и озадаченный шершень по-прежнему неторопливо полетел дальше. Это, понятное дело, в глазах Стэнфорда «неторопливо»!
Пора переходить к количественным испытаниям. Ричард загодя отмерил дистанцию ровно в милю – восемь фарлонгов, 1760 ярдов. Теперь он взял секундомер и, нажав на кнопку пуска, побежал с максимальной скоростью. Быстрее. Ещё быстрее! В ушах засвистел ветер, его набегающий встречный поток был плотным и осязаемым. Дик остановился.
Ну-ка, поглядим! Ого! Милю он промчался за две с половиной минуты. Ричард отдышался, изумлённо покачал головой. Выдающийся результат. Дик был уверен: ни один человек в мире не пробежал бы эту дистанцию так быстро. Сам он в норме даже из трёх с половиной минут выбегал очень редко. Что там ещё из лёгкой атлетики?
Прыгать в высоту Ричард не стал, побоялся расшибиться при падении. Он же явственно чувствовал, что ярда на три взлетит без всякого труда. Можно и на четыре, если чуть напрячься.
А вот в длину Дик прыгнул. На песчаной косе, у того самого озерка, где смотрел пятилетним малышом на стайку уток и впервые ощутил свой таинственный дар.
Разбег, толчок… Когда он рулеткой замерил расстояние между двумя отметинами в песке, то даже присвистнул: девять ярдов, два фута и пять дюймов. Однако… Австралийский кенгуру позавидует!
Теперь силовые упражнения. Сколько раз подряд он сумеет подтянуться? И снова – ничего себе! Восемьдесят пять подтягиваний, в десять с лишним раз больше, чем обычно. Пожалуй, стоит ещё посмотреть, какой вес он сможет поднять, не особенно напрягаясь. Специальных спортивных гирь у Ричарда не было, но он давно присмотрел два массивных чугунных колосника по десяти стоунов весом. Он даже двумя руками с трудом поднимал колосник, что неудивительно: ведь каждый из них весил больше, чем сам Ричард. Зато сегодня Дик обхватил руками – по одной на каждый колосник – небольшие выемки, чуть присел, резко выдохнул… И оторвал тяжёлые куски чугуна от земли. Оба сразу!
Словом, действовал «Tide», как ещё действовал!
Дик некоторое время отдыхал, дожидаясь, пока ритм сердечных сокращений станет равномерным, а дыхание спокойным. Затем измерил частоту своего пульса и температуру тела. Так, приблизительно то, чего он ожидал. Пульс: сто двадцать ударов в минуту, до приёма препарата у него в покое было шестьдесят пять. Почти вдвое… Температура в норме – сто градусов по Фаренгейту, а сейчас на два градуса выше. В голове слегка шумит, немного давит на виски. Это значит, что и кровяное давление у него сейчас повышено. Организм работает в форсированном режиме.
«Всё верно, – подумал Ричард. – Так и должно быть. Просто это значит, что пользоваться «приливом» нужно очень осмотрительно, тело не выдержит длительного форсажа. Но кто сказал, что я стану принимать препарат ежедневно? Нет, прибережём для особых обстоятельств».
А последействие? Не было последействия, вот что самое интересное, даже голова не болела. Только спал Дик после эксперимента на себе сутки подряд, не хуже Капитана Дрейка. И есть ему на следующий день хотелось неимоверно, прямо-таки волчий голод Дик испытывал.
Ричард Стэнфорд снова обогнал своё время.
Конечно, диверсионный спецназ в той или иной форме существовал со времён Троянской войны, но по-настоящему этот специфический род войск расцвёл в двадцатом веке. Очень серьёзные научные коллективы работали на коммандос, разрабатывая специальное оружие, снаряжение и, заметим, специальные фармакологические средства, которые делали из спецназовцев суперменов. Само собой, на время…
Так вот, ничего равного, даже приближающегося по мощи воздействия к «Tide» эти коллективы не создали! А ведь они были вооружены приборами и методиками, которые и во сне бы не приснились молодому англичанину.
Или взять проблему допинга, которая встала в полный рост в том же двадцатом веке, когда спорт сделался профессиональным и стал приносить громадные доходы. Чего только не использовали, каких только хитроумных средств не применяли, чтобы повысить спортивные результаты! Допинг-контроль всегда плёлся в хвосте, запаздывал, не был в состоянии отслеживать последние разработки. Сколько спортсменов расплачивались здоровьем, а порой и жизнью за непреодолимое желание победить сегодня, сейчас, за алчность менеджеров и владельцев команд! Успех любой ценой, и плевать на этику, лишь бы за руку не поймали. Но Ричард Стэнфорд задолго до этой мутной волны, затопившей профессиональный спорт, уже создал идеальный допинг. Кстати сказать, такой аспект применения «прилива» почти сразу пришёл в голову Дику. Немного позже, в Лондоне…
Впрочем, рассказ об этом впереди.
История создания «прилива» лишний раз доказывает: в научном творчестве высшего класса всё, или почти всё, решают не вложенные средства, не приборное обеспечение, не численность исследователей, атакующих проблему. Нет! Тут нужна светлая голова одного человека и озарение.
…Ричард изготовил несколько доз препарата «Tide» из такого расчёта, чтобы эффект от приёма продолжался два часа, три часа и половину суток. Концентрированный раствор порошка он заключил в небольшие желатиновые капсулы. Теперь «прилив» всегда был готов к употреблению.
По просьбе Ричарда сын Генри Лайонелла провёл с ним боксёрский спарринг. Майкл поначалу весьма скептически отнёсся к этому предложению: он был на добрые двенадцать фунтов тяжелее Стэнфорда, да и о технике бокса Ричард имел самое слабое представление. Как с ним, неумехой, боксировать? Это же форменное избиение получится, а не бой. Но Дик умел настоять на своём.
Откуда Майклу Лайонеллу было знать, что после приёма «двухчасовой» дозы уникального стимулятора его приятель переносится в другой временной ритм, в такой пласт восприятия реальности, где и легендарный Джек Хеннерти, абсолютный чемпион Англии, мало что смог бы противопоставить этому хрупкому юноше.
– Когда ты научился так здорово боксировать, Дикки? – недоумённо спросил Майкл после трёх раундов, проведённых в полном соответствии со строгими правилами маркиза Квинсберри. – Я просто не поспеваю за тобой! А ведь я, поверь, боксёр не из последних, и меня тренирует сам Джек Робинсон. Ты движешься куда быстрее меня, ты словно бы угадываешь направление всех моих ударов, как будто мысли читаешь. С твоей реакцией… Дикки, если тебе немного потренироваться и грамотно поставить удар, то… Не представляю, кто в Йоркшире мог бы справиться с тобой на ринге.
Ричард только незаметно усмехнулся. Удар поставить, надо же! Да ударь он, будучи под действием «прилива», в полную силу, Майкла пришлось бы уносить с ринга.
…Через несколько лет Майкл Лайонелл вспомнит этот спарринг-бой. И это воспоминание станет первым пунктом в длинной череде рассуждений, которые заведут сына мистера Генри Лайонелла очень далеко.

Глава 10

Тогда же, в начале осени, появилась у Ричарда Стэнфорда ещё одна задача, которую он хотел решить до переезда в Лондон.
Характер мышления Дика отличался интересной особенностью: стоило юноше зацепиться, пусть даже случайно, за одно звено своих воспоминаний, как, независимо от его воли, вытягивалась вся цепочка. Одним из стимулов создания «прилива» оказались картинки прошлого, связанные с Йорком, с пансионатом Энтони Прайса. То, как страстно хотел тогда Дик стать неизмеримо сильнее своих мучителей, дать им отпор, отомстить за издевательства. Опять же, серый Капитан Дрейк живо напомнил ему рыжую Искорку, которую безжалостно убили только для того, чтобы сделать ему больно. И вот мысли Ричарда стали чаще и чаще возвращаться туда, к тем недоброй памяти четырём годам. Как выяснилось, Стэнфорд ничего не забыл и ничего не простил! Это мучило его, словно старая заноза, которую не вытащили. Прошлое, особенно годы детства, обладает громадной властью над многими людьми, здесь психоаналитики, пожалуй, правы. К Ричарду Стэнфорду это относилось в самой высокой степени.
«Те мальчики, с которыми я тогда жил и учился, которые глумились надо мной, они выросли, – невесело думал Ричард. – Ехидный и хитрый Роберт Мюррей, красавчик Джерри Хантер, Томас Блэквуд, походивший на злобную раскормленную гориллу… Многие другие. Через год все они закончат колледж Прайса, разъедутся кто куда. Они, конечно же, давным-давно позабыли темноволосого чужака, «обезьяньего раджу». Забыли, как травили меня. Но я-то не забыл их! Хоть очень хотел бы. И брезгливые взгляды мисс Клайтон, и высокомерную ухмылку самого мистера Прайса я тоже превосходно помню, точно вчера всё это было. И то, как они насмехались над моей матерью, и мою загубленную кошку… Я помню все свои обиды, всю глубину своего отчаяния. Несправедливо и неправильно, что это осталось безнаказанным! Понятно, что их вина не идёт ни в какое сравнение с виной Питера, и всё же… Я хотел бы отплатить им за четыре года мук и унижений. Только как? Не ехать же в Йорк, чтобы, приняв дозу «прилива», как следует избить своих мучителей… Теперь-то я запросто справлюсь что с любым из них, что со всеми вместе. Но! Слишком уж это глупо, по-детски, да и попросту в полицию можно угодить. Нет, надо тоньше, по-другому».
Мысли о том, что неплохо было бы отомстить Мюррею, Хантеру, Блэквуду и всем остальным своим однокашникам по колледжу, не оставляли Ричарда, становились всё настойчивей и неотвязней. Неудивительно! Уж если человек хоть раз почувствовал себя орудием Провидения, инструментом, которым Всевышний осуществляет справедливое возмездие, то ему будет очень непросто отказаться от такого взгляда на себя. Это затягивает, недаром грех гордыни считается в христианстве одним из самых страшных, смертных грехов. Но Ричард Стэнфорд всегда с большой долей скепсиса относился к религиозной догматике. Он полагал, что никакие посредники в его отношениях с Богом не нужны, что это – особые отношения, и он лучше, чем кто-либо, понимает высшую волю.
Ох, до чего опасный путь! Но ступившему на него трудно повернуть назад. В авиации, расцвет которой был уже не за горами, появится такое понятие: «точка возврата». Когда самолёт минует её, он уже не может вернуться на аэродром вылета, не хватит ресурсов долететь. Остаётся только двигаться вперёд, что бы там ни ждало.
Ричард Стэнфорд прошёл свою «точку возврата», расправившись с Питером.
Словом, внутренне Дик был готов к тому, чтобы поквитаться со своими обидчиками из колледжа Прайса, или, как он называл это сам, восстановить справедливость. Он хотел этого. Необходим был внешний толчок, некое стечение обстоятельств. Необходим был инструмент для сведения старых счётов, и Ричард Стэнфорд нашёл такой инструмент! Что любопытно: снова в царстве низших растений, на этот раз – среди грибов.
Словно некто, стоящий за кулисами жизненной драмы, подбрасывал Стэнфорду возможности, облегчал решение задач…
В середине сентября Ричард, верхом на Клеопатре, возвращался в Стэнфорд-холл с одной из своих прогулок. Он любил неброскую природу восточного Йоркшира и старался чаще бывать на воздухе. К тому же во время таких вот верховых прогулок по окрестностям Дику хорошо думалось. Отец успел сделать из Ричарда отличного наездника, и верховая езда всегда приносила юноше удовольствие. Гнедая Клеопатра трусила мерной рысцой по знакомой дороге, Дик, отпустив поводья, рассеянно поглядывал по сторонам. Стоял прекрасный сентябрьский полдень, небо над головой лучилось насыщенной осенней синевой. Лёгкий западный ветерок с холмов нёс запахи шалфея и дрока, с вышины лилась звонкая песенка жаворонка.
Внимание Ричарда привлекла странная желтоватая полоса, протянувшаяся справа, параллельно его дороге, фарлонгах в пяти. Что бы это могло быть такое? Ричарду стало любопытно. Он повернул Клеопатру, подъехал ближе.
Полоса оказалась перестоявшимися посевами ржи площадью около квадратной мили. Рожь – самая обычная для восточной Англии культура, йоркширские фермеры сеют её много и охотно. Странным было другое: время жатвы давно прошло, так почему же рожь не убрали? Даже сверху Стэнфорд прекрасно видел, как много зерна уже вытекло из переспевших колосьев. То-то радости суркам, хомякам и полёвкам!
Ричард спрыгнул с лошади, подошёл ближе, к самому краю ржаного поля. Он нагнулся, внимательно осмотрел колосья. Ага, вот оно в чём тут дело! Меж зёрен виднелись небольшие овальные тельца грязно-серого цвета, сидящие на коротких ножках. Нет, есть и запасать впрок зёрна этой ржи полевые грызуны не станут, инстинкт не позволит. И ржанки с коноплянками это зерно не склюют. Птицы и зверьки «знают», чем для них это закончится.
«Понятно, почему эту полоску не убрали, – подумал Дик. – Странно, что её не сожгли, видимо, просто ещё не успели. Да-да, вон, справа виднеется чёрное пятно выжженной земли, там, очевидно, тоже росла рожь. Посевы оказались заражены клавицепсом. Пурпурной спорыньёй. Эти серые овальчики – маточные рожки гриба. Самые опасные. Надо же, я много слышал о спорынье, а вот видеть доводится впервые. Я-то полагал, что в Англии эту заразу извели ещё в начале века. И вот на тебе, совсем рядом с Фламборо-Хед… Нужно найти хозяина посевов и проследить, чтобы больная рожь непременно была сожжена. С клавицепсом шутки плохи».
Да, Ральф Платтер на уроках ботаники рассказывал Ричарду о клавицепсе или пурпурной спорынье, одном из наиболее ядовитых грибов, паразитирующем на ржи, пшенице, ячмене и других злаках. Практическое значение этого гриба определяется в первую очередь не снижением урожаев или ухудшением качества зерна, как это бывает с другими паразитами злаков. Всё значительно хуже и страшнее.
Люди, по неведенью или неосторожности употребившие в пищу муку из зараженного спорыньёй зерна, тяжело заболевают. Болезнь называется эрготизмом, а в народе – «антоновым огнём» или «злыми корчами». К концу девятнадцатого века это заболевание стало редким: поселяне научились хорошо распознавать поражённые грибком хлеба. Однако в прошлом эрготизм был широко распространён в Англии и континентальной Европе, а в периоды сильных вспышек убивал громадное число людей, приближаясь к таким грозным заболеваниям, как холера и чума. В конце десятого века вспышка «злых корчей» только в Лиможе унесла сорок тысяч жизней.
Распространение эрготизма в Западной и Центральной Европе было настолько велико, что в 1095 году папа Урбан II специальной буллой основал орден святого Антония, в задачи которого входило лечение людей, заболевших эрготизмом. Отсюда, кстати, пошло старинное название болезни – «огонь святого Антония» или «антонов огонь». Последняя крупная вспышка «злых корчей» произошла за пятьдесят лет до рождения Ричарда Стэнфорда в Бургундии.
Заинтересованный Дик сломал сухую соломину, поднёс один из больных колосков ближе к глазам и «переключил диапазоны», поглядел на маточные рожки клавицепса так, как умел делать только он. Да-а, на это стоило посмотреть особым взглядом!
Он привычно отбросил всё обычное, свойственное многим другим растениям. Ему хотелось найти действующее начало маточных рожков спорыньи, делавшее гриб настолько опасным. К этому времени он неплохо овладел искусством вычленять главное и характерное даже в немыслимо сложных живых объектах. Через несколько минут его попытки увенчались успехом. Конечно же: вот оно!
Перед его мысленным взором предстала тёмно-багровая восьмилучевая звезда. Длинные лучи звезды чередовались с короткими, а их кончики мерцали в сложном ритме яркими алыми вспышками. Иногда по всей плоскости звезды пробегали словно бы волны белого пламени. Во рту у Ричарда вдруг появился горьковатый привкус мяты, характерный холодок. Его мышцы непроизвольно напряглись, дыхание участилось.
Ричард прислушался. Странная звезда звучала, издавала низкий и глухой рокот, чем-то напоминавший шум прибоя. Пламенные волны сопровождались каскадами нот, стремительным бегом сложных аккордов. Звуки пульсировали, то нарастая, то стихая. Теперь Дик воспринимал всю картину комплексно, как она есть, в мельчайших деталях.
Он в изумлении покачал головой: ну и начинка оказалась у клавицепса! Ничего себе… грибочек.
Стэнфорд практически сразу понял, с какой мощной и недоброй силой он встретился, увидел страшноватый потенциал, заложенный в структуру багровой звезды. Ему стало ясно, почему люди мучились от «злых корчей», сгорали в «антоновом огне». Если эту структуру чуточку видоизменить, модифицировать в нужном направлении, то…
То, попав в организм человека, звезда начнёт воздействовать на верхние отделы центральной нервной системы, на головной мозг. И не просто воздействовать!
Молодой Стэнфорд благодаря своим уникальным природным способностям вновь сумел заглянуть далеко вперёд.
В пятидесятые годы двадцатого века, когда Ричарда Стэнфорда давно уже не было в живых, французские и американские биохимики одновременно выделили из маточных рожков клавицепса странное вещество. Сложную органическую кислоту. Кислоту назвали лизергиновой. Вскоре на основе этого вещества было получено производное: хлористая соль тетраэтиллизергина. Под более коротким и звучным названием, аббревиатурой LSD, производное быстро снискало себе обширную и жуткую славу. Учёный, впервые испытавший действие ЛСД на себе, сошёл с ума. Затем счёт жертв пошёл на десятки, сотни, тысячи… Число производных множилось, все они стали называться лизергатами.
Лизергаты оказались самыми мощными галлюциногенами из всех известных человечеству. Сильнее псилобицина и мескалина, о морфии и прочих опиатах вовсе говорить нечего. Страшные вещества, врывающиеся в человеческую психику с неодолимой яростью тропического урагана.
И производящие в психической сфере столь же страшные разрушения, как ураганы и смерчи в физическом мире.
К тому же все производные ЛСД были наркотиками, вызывали быстрое привыкание, психическую и физическую зависимость. Словом, люди в который раз заглянули в ящик Пандоры, вытащили оттуда очередную опасную игрушку, открыли себе на горе новую напасть и заразу.
Точнее, переоткрыли. Потому что первым был Ричард Стэнфорд.
Сейчас Дик держал в руках колос, и восьмилучевые звёзды, заключённые в маточных рожках, овевали его потоками тёмной энергии. Ему казалось, что на ладони у него лежит сгусток холодного пламени, мерцание алых лучей завораживало, не давало оторваться. А ещё удивительные и зловещие звёзды пахли. Сгоревшим порохом и ладаном, странная получалась смесь. Этот запах и текучая мелодия немного туманили голову, мешали чётко мыслить, меняли временные масштабы. А ведь Дик всего лишь крепко сжимал колосок в руках! Воистину пугающая мощь была спрятана под невзрачной оболочкой ядовитых грибов.
Ричард переключился на обычные каналы восприятия, мир вокруг послушно изменился, стал обыденным. Рядом, нетерпеливо подёргивая шкурой, переступала с ноги на ногу Клеопатра, из кустов бересклета, росших по краю ржаной полоски, доносилось мелодичное попискивание коноплянок. Колосок? Вот он, колосок. С виду совсем обыкновенный.
Дик перевёл взгляд на небо, удивлённо присвистнул. Как незаметно пролетело время!
«Однако! – подумал он. – Судя по солнцу, я простоял здесь не меньше часа. Но до чего же интересное вещество скрыто в спорынье! А ведь оно мне пригодится. Я выкую из него такое оружие… Против кого? Ну, как это против кого…»
Ричард отпустил свой разум в свободное плаванье, вспоминая лица и силуэты мальчиков из пансионата Прайса, оскаленную мордочку мёртвой Искорки, скрипучий голос экономки…
«Теперь я знаю, как мне отплатить всему колледжу Прайса сразу. И ученикам, и учителям, и мерзкой старухе мисс Клайтон, и заносчивому хозяину, который тоже терпеть меня не мог. Нет, я не хочу ничьих смертей. К чему излишняя жестокость? Мои недруги даже не сойдут с ума, хоть, видит Бог, эти жуткие звёздочки в состоянии сделать сумасшедшим кого угодно. Теперь я понимаю, отчего многие больные эрготизмом лишались рассудка. Нет, я постараюсь смягчить эффект. Но страха они натерпятся лютого! Ничего: два часа ужаса за четыре года моих мучений… Это справедливая плата. Такие два часа, которые запомнятся им на всю оставшуюся жизнь. А задача обещает стать крайне любопытной! Но, если я её решу, я сделаю то, чего никто ещё не делал. Я получу уникальный препарат. И он будет воздействовать уже не на тело, как мой «Tide», а на разум и душу. Как раз то, к чему я стремлюсь. Потом можно будет хорошенько поразмыслить о том, как использовать скрытые потенции багровых звёзд, как превратить их тёмные и злые стороны в светлые и добрые. И всё же сначала пусть-ка со мной рассчитаются по прежним долгам!»
Тут Ричардом вдруг снова овладело беспокойное чувство, уже испытанное им в декабрьскую ночь прошлого года, когда, проводив мистера Лайонелла в посёлок, он в одиночестве возвращался в Стэнфорд-холл. Казалось, что кто-то пристально наблюдает за ним, тщательно изучает его. Смутная тревога охватила юношу. Как будто кто-то, таившийся за его спиной, медленно пробирался к сознанию Стэнфорда, пытался читать его мысли. Нечто, существующее за гранью реальности, но тесно связанное с ней. Мало того! Мысли Ричарда, похоже, вызывали одобрение призрачного наблюдателя.
Дик сердито стукнул кулаком по ладони, встряхнул головой, отгоняя дурацкое наваждение. Затем вскочил в седло и, пустив Клеопатру в галоп, направился домой. Теперь надо было поспешить, пока зараженную спорыньёй рожь всё же не сожгли. Иначе замучаешься искать зрелые маточные рожки клавицепса.
На следующее утро Ричард, прихватив пони, запряжённого в небольшую тележку, снова оказался у полоски ржи, поражённой клавицепсом.
Вооружившийся острым серпом, он за полтора часа срезал достаточное количество колосьев, связал их в десяток снопов, которые доверху наполнили тележку. Теперь Ричард был обеспечен сырьём. Можно приниматься за работу в лаборатории.
Сначала Ричард составил подробный план, выстроил в уме тактическую схему. Он перебирал один вариант, другой, третий… Он обдумывал их тщательно, не торопясь. Сам этот процесс приносил ему радость, так искусный шахматист получает удовольствие, решая сложную задачу или этюд.
Задача оказалась головоломной. Как и при создании «прилива», она не позволяла решить себя с наскока. Ричарду потребовалось полтора месяца тщательной и кропотливой работы, чтобы выделить из рожков нужный ему компонент, а затем изменить его в требуемом направлении. Чего он хотел добиться? Того, чтобы смертельно опасная багровая звезда немного смирила свой нрав. Чтобы бритвенно острые кончики её лучей не кромсали всю кору головного мозга, вызывая гибель или безумие, а действовали адресно, били по определённому пункту в мозгу. И чтобы этот удар не становился затяжным, а продолжался, скажем, два или три часа.
Но по какому же пункту? Вот тут начиналось самое любопытное! Дик благодаря своей фантастической интуиции, благодаря пониманию механизмов, лежащих в основе психической деятельности, снова стал первооткрывателем. Правда, это открытие, как и все остальные его открытия и изобретения, кануло в безвестность. Стэнфорд никогда не торопился сообщать миру о своих находках, он оставлял их для себя. И был, наверное, прав. Ричарда просто не поняли бы, посчитали бы в лучшем случае оторванным от реальности мечтателем и фантазёром, а в худшем не совсем нормальным человеком. И то сказать: кто бы мог так полно, как Стэнфорд, ощутить потаённую структуру веществ? Кто мог бы поглядеть на сложнейшие процессы, происходящие в мозгу, «изнутри»? Дик ни в ком не нашёл бы понимания. Такова была неизбежная плата. Сам Ричард полагал, что лишь ещё одному человеку в прошлом были даны возможности, в чём-то сходные с его. Альберту Великому, блестящему средневековому богослову и поэту, алхимику и философу. Его основной труд – трактат «О Трансмутациях Природных Элементалей» был изучен Ричардом Стэнфордом вдоль и поперёк. И Ричарду казалось, что его знаменитый предшественник тоже был наделён таинственными способностями, мог мысленно проникать вглубь веществ живой и неживой природы.
Итак, Ричарду открылось, что в мозге имеется два особых центра, расположенных рядом, совсем близко друг от друга. Они отвечают за эмоции, за «настроение», только слово это нужно толковать максимально широко. Если возбуждать один из них, то человек начинает переживать чувство удовлетворения, даже счастья, ему становится хорошо, словно сбылись все его чаяния и надежды. Когда возбуждение достаточно сильное, объект переживает одновременно целую гамму положительных эмоций. Насыщение после долгого голода… Радость отдыха после изнурительной работы… Сексуальное наслаждение… Наконец, просто беспричинный, как говорится, щенячий восторг бытия, безмятежная эйфория. И всё это вместе и очень мощно. Словно заживо в раю оказываешься, причём в индивидуальном раю, скроенном по твоему вкусу.
У высших животных тоже есть такой центр наслаждения, и в середине двадцатого века был поставлен любопытный эксперимент. В крысиный мозг аккуратно вживляли электродик, тончайшую серебряную проволочку, так, что её кончик попадал в этот центр. Крыса, нажимая лапкой на специальную кнопку в полу клетки, могла сама посылать возбуждающие электрические импульсы в участок мозга, отвечающий за наслаждение. И что же происходило с подопытными крысами? Они прекращали есть и пить, они не обращали внимание ни на что, самки переставали кормить новорожденных крысят, самцы игнорировали самок. Крысы теряли страх перед котами, которых специально подносили к клетке, они попросту не замечали своих извечных врагов, не слышали их голодного мяуканья. Крысам было не до того… Зверьки бесконечно нажимали, нажимали, нажимали на вожделенную кнопку! Их невозможно было остановить: крысы, подпаливая шерсть, прорывались к кнопочке сквозь огненный заслон, они пробегали через металлические полосы на полу клетки, которые находились под высоким напряжением, а ведь это вызывало у животных сильную боль! По три, четыре, пять тысяч раз подряд крысы нажимали на кнопку. И умирали от голода, жажды и нервного истощения. Умирали счастливыми? Наверное, да.
Люди, понятное дело, не крысы. Но вот ведь что интересно: когда подобные эксперименты с вживлением электрода осуществили на добровольцах, то чуть ли не шестьдесят процентов испытуемых умоляли экспериментаторов не удалять электрод после окончания опытов! Попробовали, что называется… Понравилось! Жутковато от такого становится, не правда ли? Куда катится наш мир?!
Впрочем, стоит задуматься: ведь люди испокон веков неосознанно и на ощупь искали способы стимулировать центр наслаждения, попадать в него, как в мишень. Не для этого ли придумывались различные наркотики и возбуждающие средства, начиная от перебродившего виноградного сока и просто сока мексиканского кактуса и кончая пыльцой индийской конопли, листьями коки, даже мухоморами, отваром которых опьяняют себя некоторые северные народности? Так что ничего принципиально нового во вживлённом электроде не просматривается.
Ну а второй центр, который рядом? О, здесь всё то же самое, только с точностью до наоборот. Природа любит равновесие, баланс. Если есть специальный участок мозга, ответственный за «индивидуальный рай», то за что будет отвечать его сосед? Правильно, за ад, за что же ещё!
Если возбуждение охватит этот участок, то человеку придётся очень несладко. Спектр реакций тут широкий, всё от степени воздействия зависит, но на всех своих участках исключительно поганый. Депрессия, подавленность, неуверенность в своих силах и уверенность в том, что жизнь прожита зря и ничего хорошего впереди не предвидится, отвратительное настроение, тоскливая печаль, разочарование в себе и близких, чёрная меланхолия. Это если возбуждение «адского» участка слабенькое.
Чувство неотвратимой угрозы, от которой не защититься, обречённость, тошнотворное бессилие и одиночество, точно нет больше на земле ни единого человека, вообще ничего живого. Это когда степень активности средняя. А когда максимальная?
О, тут впрямь впору предпочесть натуральную преисподнюю! Жуткое, беспросветное отчаяние, нежелание жить, боль, палящий жар и леденящий холод, муки жажды и голода… И много чего ещё из подарочного набора самого владыки ада. Подспудные иррациональные страхи поднимают свои змеиные головы, выползают из подсознания, нарастают, усиливаются, и справиться с ними невозможно. Страхи множатся, взбираются всё выше, тяжёлыми волнами захлёстывая душу. Они переходят в панический ужас. Бежать! Спастись любой ценой! Но бежать некуда, и нет несчастному спасения.
В двух этих мозговых центрах, «райском» и «адском», бурлят и клокочут, словно кипящая под крышкой котла вода, могучие психические силы и энергии. Пока они сочатся по капле, человек удерживает контроль над своим мышлением и поведением. Но стоит выплеснуться солидной дозе, и разразится невидимая гроза, по коре головного мозга покатится психическое цунами.
Вот по какому пункту собирался нанести удар Ричард Стэнфорд. По мозговому центру отрицательных эмоций. Там должны завращаться в танце остроконечные звёздочки, вспороть защиту, выпустить на волю разрушительную энергию. Дик сразу увидел важнейшую особенность необычного вещества из спорыньи: оно могло растормаживать подкорку мозга, вызывать галлюцинации, да такие яркие и достоверные, что их будет необыкновенно сложно отличить от реальности. Точнее, эти видения на какой-то срок станут самой реальностью!
Значит, со страхами проблем не возникнет. Ведь нетрудно предсказать, какой окажется эмоциональная окраска галлюцинаций. Если бы атака была нацелена на соседний, «райский» центр, тогда, возможно, перед атакованными людьми предстало бы в грёзах что-то доброе, приятное, красивое. Вызывающее радость и умиление, греющее душу. Скажем, прекрасные гурии мусульманского рая, танцующие в тенистых садах, добрые и весёлые звери, играющие друг с другом, величественные картины природы, мудрецы прошлого… Кстати, приблизительно так на первых порах работают наркотики опийного ряда, тот же морфий, героин. Именно этим они привлекают людей, желающих скрыться от суровой действительности в наркотических воздушных замках.
Но при выбранном направлении удара видения могли стать только пугающими, отвратительными и чудовищными. Воплощённым безумием. Ожившими кошмарами. Какими именно? А вот это неизвестно заранее. У каждого человека свои глубинные, далеко спрятанные страхи. Соответственно, у каждого появятся свои галлюцинации! Кто чего подсознательно боится, тот это «чего» во всей красе и увидит, вот ведь где таилось дьявольское коварство восьмиконечных звёзд клавицепса.
Своей кропотливой работой Стэнфорд сумел несколько укротить их безудержную свирепость. Теперь звёзды сменили цвет на кроваво-красный, волны пламени реже пробегали по ним, аккорды причудливой мелодии стали тише, мягче. Запахи пороха и ладана заметно ослабли, практически не улавливались, словно шли издалека.
Ричард Стэнфорд отличался своеобразным, чуть мрачноватым чувством юмора. Готовый препарат, плод своего вдохновения, интуиции и полуторамесячных трудов, он для себя назвал «гекатином». Да, в честь трёхголовой Гекаты, великой и мрачной богини ночи и колдовства, хозяйки всех привидений и чудовищ. Древние греки очень опасались её и приносили богине в жертву чёрных собак на распутье, где расходятся три дороги, безлунными ночами. Геката блуждает по пустым дорогам и кладбищам со всей своей ужасной свитой, она посылает кошмары и тяжкие сны на землю, губит людей. Кто может точно знать, что таится в сердце человека? Чего он по-настоящему хочет, чего действительно боится? Часто ли люди признаются в этом хотя бы самим себе? А вот Гекату не обманешь, богиня умеет читать в сердцах.
Хорошее, словом, получилось название. Верно отражающее внутреннюю суть…
После окончательной очистки, тройной перекристаллизации и подсушивания в распоряжении Ричарда оказалось три с половиной унции гекатина. Мелких игольчатых кристалликов светло-жёлтого цвета, прекрасно растворяющихся в воде и винном спирте. Этого было более чем достаточно! По расчётам Ричарда, взрослому человеку среднего веса для того, чтобы на практике испытать всю прелесть овеществлённых кошмаров, с лихвой хватило бы сотых долей грана чистого гекатина. Так что, возникни у Стэнфорда такое желание, он мог бы до судорог напугать всё население города Йорка. И ещё пол-Англии в придачу. Но Дику были нужны лишь обитатели пансионата мистера Энтони Прайса.
Ричарду Стэнфорду не хотелось быть несправедливым! Те мальчики, которые пришли в колледж уже после его ухода, ни в чём не провинились перед ним, так за что же пугать их до полусмерти? Нет, он желал нанести удар лишь по своим ровесникам и учителям колледжа.
Но как сделать гекатин избирательным по возрасту?! Ричард работал ещё три недели и в результате головокружительного по сложности и ювелирной точности синтеза создал возрастной ограничитель! Теперь, если добавить его к препарату в соотношении один к трём, ограничитель заблокирует зловредное действие гекатина для всех, кто моложе шестнадцати лет.
Мистика и фантастика? Быть такого не может? А вот ничего подобного, просто очередное гениальное прозрение. Действие блокиратора Ричард построил на том, что гормональный фон в возрасте от десяти до шестнадцати лет меняется ежегодно и в очень сильной степени. Да-да, половое созревание. Откуда Стэнфорд знал о половых гормонах, ведь время их пристального изучения ещё впереди? Что ж, на такой вопрос и впрямь невозможно ответить. Ещё раз: нельзя объяснить слепорождённому, что такое радуга. А ведь по сравнению с Ричардом Стэнфордом все мы в определённом смысле слепорождённые.
Знал вот, и всё тут. Видел. Ощущал. Понимал.
Хоть верно: даже через сто лет к веществам типа его блокиратора, которые защищают людей селективно, в зависимости от пола, возраста, расы и других групповых признаков, учёные стали только подбираться, да и то теоретически.
Чаще, кстати сказать, не защищают, а совсем наоборот. Просачивались глухие слухи о попытках создать расовое оружие, такое, чтобы, скажем, чернокожих оно поражало насмерть, а белые оставались целёхоньки. Пока, к счастью, о безуспешных попытках… Точно известно, что в Третьем рейхе подобные исследования в концлагерях велись весьма интенсивно, но практических результатов не дали.
…К концу ноября всё было готово. Ох уж этот ноябрь! Воистину роковой для Стэнфордов месяц. Месяц, в конце которого Солнце, совершая свой путь по эклиптике, входит в зодиакальное созвездие Козерога. Это удивительный знак! Владыка вод, предвестник катастроф, изменчивый и зыбкий. Знак перемен, обычно – недобрых.
Через неделю наступала годовщина со дня смерти графа Уильяма и Фатимы, родителей Ричарда Стэнфорда. Да, нетрадиционно готовился Дик их помянуть…
На этот раз и речи быть не могло о предварительном испытании созданного Ричардом средства. Не на коте же испытывать гекатин! Это всё же не «Tide», это влияет на психику, на эмоции. Во-первых, жалко тварь бессловесную. А во-вторых, кто его знает, что может примерещиться Капитану Дрейку, какой воплощённый кошачий ужас явится перед его глазами и каким образом он станет от чудовищного страха спасаться. Меж тем смертельно перепуганный кот – животное куда как опасное, он в состоянии такого натворить!..
В малой дозе на самом себе? Стэнфорда передёргивало от одной мысли об этом. Он приблизительно представлял, что может увидеть, и категорически не хотел подвергаться таким мукам.
«Кроме того, – говорил сам себе Ричард, – ад, как и рай, нужно заслужить. Одного желания попасть туда недостаточно. Даже на недолгое время».
Ричард решил обойтись без предварительных испытаний. Блестящий успех с «приливом» вселил в него полную уверенность в себе. Пусть подопытными кроликами станут обитатели пансионата Энтони Прайса!
Итак, спустя ровно год со дня смерти родителей Ричард задумчиво прохаживался по саду, вблизи от склепа Стэнфордов, где покоились тела отца, матери, брата. Было холодно. Багровый от мороза солнечный диск склонялся к закату, предвещая скорый конец дня и ветреную погоду на завтра. На противоположной стороне горизонта уже зажёгся узкий блестящий серп луны. Прозрачные облака окрасились розовой дымкой и мягко поблескивали в лучах ноябрьского заката.
Дик в последний раз внутренне советовался с собой и мёртвыми родителями, с которыми чувствовал сейчас всеобъемлющую близость и странный мистический контакт. Вправе ли он совершить задуманное? Не стоит ли отказаться от мести?
«Нет, не откажусь! – Стэнфорд рассмеялся, коротко и злобно. – Это мой путь, и я пройду его. Кроме того, создав такое, не испробовать гекатин на практике?! Это выше моих сил. Я не хочу сдерживать свои желания и выжидать, я хочу действовать. Я вижу своё будущее свободным от всяких ограничений. Это будущее спорхнёт с моей руки, словно хищная птица».
Ричарду казалось, что покойные родители слышат его мысли, что они отвечают ему тёплой волной понимания и одобрения. Неосознанно ему нравился ореол таинственной власти над другими людьми, льстила роль приближенного к Богу.
Минута бежала за минутой, Ричард замёрз и повернул к дому. Последние закатные блики тонули в бездонной тьме ночи. Над головой Стэнфорда, меж клочьями разорванных ветром облаков текли, мерцая и переливаясь, звёздные реки. На южной стороне небосклона тусклым свинцовым блеском светился Сатурн, астрологический символ мести, вражды и раздора.
Уже закрывая за собой входную дверь, юноша обернулся, пристально вгляделся в темноту сада.
– Нет, я не откажусь! – громко и решительно вслух повторил Ричард, словно год тому назад, после проводов Генри Лайонелла.
К кому он обращался?..

Глава 11

Ранним утром следующего дня Ричард Стэнфорд отправился в Йорк. В его жилетном кармане лежал портативный пульверизатор собственной конструкции, заряженный одной двадцатой пинты спиртового раствора гекатина с добавкой возрастного ограничителя.
План Ричарда был прост, сложного и не требовалось. За четыре года, проведённые Диком в колледже Энтони Прайса, он успел неплохо познакомиться с жизненным укладом и распорядком этого почтенного заведения. Существовала традиция: обедали и воспитанники, и педагоги вместе, в большой столовой пансионата, ели одни и те же блюда. В меню обеда неизменно, независимо от сезона, присутствовала свежая зелень. Поздней осенью это обычно были листья кресс-салата или побеги спаржи, которые англичане научились выращивать в закрытом грунте круглый год. Экономка пансионата мисс Клайтон закупала овощи и зелень ежедневно у одного и того же зеленщика, в лавке на Соммерс-сквер. Ей помогали несколько младших воспитанников, когда-то и Ричарду доводилось пару раз сопровождать мисс Клайтон в её экспедициях, и распорядок её движения по лавочкам торговой Соммерс-сквер он знал. Вряд ли он изменился с той поры, экономка отличалась пунктуальностью и консерватизмом привычек. Лавка зеленщика была предпоследней, затем экономка заезжала к булочнику за свежей выпечкой, и тележка с продуктами, запряжённая парой мышастых пони, возвращалась в пансионат. Открытую тележку Ричард тоже превосходно помнил. Не так уж много времени прошло. Всего шесть лет.
Или целых шесть лет, это как посмотреть. Здорово же изменился за этот срок Дик Стэнфорд! И внешне, и внутренне.
Итак, оставалось оказаться в нужное время в нужном месте. На Соммерс-сквер, около лавки булочника, приблизительно в одиннадцать часов дня. Дождаться, когда мисс Клайтон войдёт в лавку, а корзина с зеленью останется стоять в тележке, поверх всех остальных продуктов. Подойти к тележке, отвлечь чем-то, если понадобится, внимание младших пансионеров – они ведь не знают его в лицо! – и прыснуть несколько раз в корзину из пульверизатора. Это можно сделать незаметно, пульверизатор умещается в кулаке и со стороны, если не присматриваться специально, не виден.
Десять-пятнадцать секунд, и дело сделано!
Предусмотрительный Стэнфорд не забыл учесть и то, что перед тем, как подавать зелень на стол, её вымоют. Именно поэтому он взял не водный, а спиртовой раствор. Спирт очень быстро всосётся, он проникнет вглубь листьев или побегов вместе с растворённым в нём гекатином. Тогда уж мой не мой… И распределится спирт по массе зелени куда равномернее!
Если же его план вдруг начнёт давать сбой и что-то пойдёт наперекосяк, он изобретёт новый план, сымпровизирует на месте.
Нет, не потребовалась импровизация! Всё прошло в полном соответствии с замыслом Ричарда. Вот что значит приверженность сложившимся привычкам и традициям, столь свойственная британцам.
«Из меня получился бы неплохой преступник», – мысленно усмехнулся довольный Стэнфорд, отходя от продуктовой тележки.
«Получился бы? – голос, неожиданно раздавшийся словно бы у него в голове, показался Ричарду знакомым. Своими вкрадчивыми нотками, издевательской ласковостью тона. – А кто же ты ещё, крошка Дикки? То, что ты совершил сейчас, и то, к чему приведёт твой поступок, и называется преступлением. Никак иначе! Или ты, Дикки, предпочитаешь считать, что осуществляешь справедливое возмездие? И заодно проводишь некий научный эксперимент? Будет тебе! Всё следует называть своими именами во избежание путаницы. Моральная сторона твоих действий тебя не волнует, не так ли? Ах да! Ты ведь выше обычных нравственных норм, у тебя есть свои собственные. Ну-ну… Ты далеко пойдёшь, Дикки!»
От неожиданности Ричард даже остановился на полном ходу, будто на стенку налетел. Да что ж это такое? Заработался, переутомился? Непонятные голоса… Дик вспомнил посетившее его около ржаной полоски неприятное ощущение: точно кто-то невидимый пристально разглядывает его, прислушивается к его мыслям. Этак скоро придётся выдумывать какое-нибудь специальное средство, чтобы привести в порядок собственную нервную систему!
Приподнятое настроение Ричарда – всякому человеку приятно, когда его замыслы реализуются столь точно! – резко испортилось. В Стэнфорд-холл он возвращался в самом дурном расположении духа.
Почему возвращался? Всё очень просто. Дик, естественно, не стал дожидаться результатов своей «акции возмездия» в Йорке. Не прохаживаться же ему до самого вечера под окнами пансионата Прайса, чтобы полюбоваться, как из них начнут выпрыгивать обезумевшие от страха люди! Кстати, в том, что его жестокий эксперимент завершится чем-то подобным, Стэнфорд был почти стопроцентно уверен. Ричард не сомневался: слегка подправив природу, он создал психотропное средство неимоверной силы.
Значит, если его расчёты верны, то скандал получится очень громкий. На весь Йоркшир, а может быть, и на всю Англию. Что-то попадёт в газеты, не говоря уж о слухах и сплетнях, которые неминуемо докатятся до Фламборо-Хед. Жаль, конечно, что он не сможет расспросить своих давних недругов и обидчиков о том, каково им пришлось, что они увидели и пережили, подвергшись действию гекатина, но тут уж ничего не поделаешь. Словом, нужно спокойно выждать денёк-другой, и он непременно услышит о результатах. Ричард при необходимости умел становиться очень терпеливым.
Вновь ожидания Стэнфорда сбылись в точности, ждать долго не пришлось. Через день в лондонской «Таймс» появилась короткая заметка с длинным названием «Странный случай массового умопомрачения в Йоркшире». Текст был выдержан в спокойном, хоть несколько недоумевающем тоне:
«Наш собственный корреспондент в Йорке сообщает о странном происшествии, случившемся вечером двадцать пятого ноября. Часть воспитанников и педагогический персонал, а также обслуга одного из колледжей города стали жертвами непонятной вспышки коллективного безумия. Болезненное состояние началось у них одновременно и продолжалось около двух часов, после чего сознание пострадавших медленно возвратилось к нормальному состоянию. Пребывая во временном умопомрачении, люди испытывали сильный страх, находились во власти тревожных и пугающих видений, галлюцинировали. Самым удивительным, по мнению экспертов – врачей и психологов, – является то, что содержание галлюцинаций было разным у каждого из пострадавших. Как правило, коллективные галлюциногенные психозы, которые, вообще говоря, не редкость: достаточно вспомнить крестовый поход детей или бичующихся флагеллантов в Испании, характеризуются общностью видений».
И ещё строчек на двадцать высокоумных рассуждений в том же духе. Заканчивалась заметка так:
«Возникшая паника привела к пожару одного из флигелей колледжа. Погасить пожар не удалось, флигель сгорел дотла. Один из воспитанников получил довольно сильные ожоги, но сейчас жизнь юноши вне опасности. Есть несколько случаев серьёзных увечий, переломов конечностей и сотрясений мозга. По счастью, обошлось без смертей. Власти графства начали расследование причин этого печального инцидента. Но, по нашему мнению, причины эти так и останутся неразгаданной загадкой из числа тех, которые даже в наше время просвещения и прогресса всё ещё задаёт нам природа».
Вот тут газетчики с Флит-стрит как в воду смотрели: не было у современников Ричарда Стэнфорда ни малейших шансов догадаться об истинной причине произошедшего. Да и через сто лет таких шансов не прибавилось бы: Дик так сконструировал свой гекатин, что через два с небольшим часа он распадался на безобидные составляющие, самые обычные для нашего организма вещества.
Местная газета «Йоркшир Стандарт» оказалась куда многословнее, заметка об ужасающих и невероятных событиях в колледже мистера Энтони Прайса заняла целый подвал на второй полосе. Да и тон корреспонденции был куда более эмоциональным. Это понятно: от Строберри-лейн, где располагалась редакция, до здания пансионата всего-то пять минут пешего хода. Будешь эмоциональным, когда у соседей творится явная чертовщина!
Репортёр «Стандарта» оказался настырным и расторопным, он даже добился встречи с хозяином и директором колледжа, который только-только пришёл в себя. Встреча состоялась в палате городского госпиталя Св. Марии Магдалины, где пребывал в тот момент мистер Энтони.
«Известный и уважаемый в нашем славном городе педагог, – писал репортёр, – поделился со мной своими впечатлениями от пережитого. Эти впечатления тяжелы, даже ужасны. По словам мистера Прайса, всё началось внезапно, приблизительно через час после обеда, когда он работал в своём кабинете на втором этаже пансионата. Нежданно-негаданно и без всякой видимой причины мистер Прайс почувствовал сильный страх. Он потерял ориентировку в пространстве и времени, он точно знал: из предвечерней тьмы на него надвигается нечто настолько чудовищное, что в человеческом языке нет слов для его описания. «Я ощутил дыхание абсолютного зла, – сказал мне взволнованный мистер Прайс, – я встретил взгляд самого Сатаны!»
Затем репортёр «Стандарта» красочно описывал, как, спасаясь от нечистой силы, «известный и уважаемый педагог» выпрыгнул из окошка собственного кабинета на булыжную мостовую, в результате чего сломал обе ноги и потерял сознание.
Ричард, читая эти строки, только головой покачал. Надо же! Он так и предполагал, что без прыжков в окна дело не обойдётся.
Подробностями своих кошмаров мистер Прайс делиться не захотел. А жаль! Стэнфорда очень интересовало, что именно предстало перед глазами почтенного владельца колледжа.
В действительности же – иллюзорной действительности! – видение, явившееся мистеру Энтони, было поначалу приятным и даже возбуждающим. Вот только продолжалась эта благодать весьма недолго.
В свои пятьдесят с небольшим лет «известный и уважаемый педагог» оставался весьма крепким мужчиной и славился в Йорке как неисправимый бабник, не пропускающий ни одной юбки. И вот неожиданно он увидел прямо перед собой прелестную обнажённую женщину, словно сошедшую с полотна Боттичелли. Широкие бёдра, призывно торчащие груди, влекущая улыбка алых губ… Фея шагнула к нему, раскрыла руки для объятия. Мистер Энтони шагнул навстречу прекрасному видению, улыбнулся в ответ, заглянул в глаза волшебницы…
И оторопел. Зрачки её глаз были узкими вертикальными щелями, точно у хищных животных. Лицо женщины потекло, будто воск на солнце, улыбка поплыла тёмной водой, превратилась в оскал, ногти на пальцах рук и ног заострились и загнулись. Челюсти фантома удлинились, из пасти пахнуло сытой сладостью и зловонием разложения. Из паха чудовищной самки вылетели чёрные птицы и захлопали крыльями у лица мистера Энтони. «Тебе конец!» – кричали птицы человеческими голосами и хрипло хохотали.
Он издал тихий стон, похожий на бульканье, отступил на шаг, другой… А жуткие метаморфозы его гостьи продолжались. Теперь на Прайса шло мёртвоё освежёванное тело, всё в перевивах сизых, сочащихся кровавым потом мышц. Кожа была содрана наполовину, с головы и верхней части туловища. Её лохмотья вдруг метнулись к Прайсу, охватили его плечи и шею, связывая мистера Энтони в единое целое с его кошмаром. Будет сейчас ему любовное объятье!
Кто же в силах такое вынести?! Директор пансионата слепо метнулся в сторону, сквозь застилающий глаза туман различил прямоугольник окна и…
И ему повезло. Прайс потерял сознание от страшной боли в сломанных ногах. Когда он очнулся, действие гекатина уже закончилось. Двумя минутами нестерпимого ужаса отделался мистер Энтони.
А что же остальные?
Роберт Мюррей, белобрысый Бобби. Хитрый, подло изобретательный, один из заводил и организаторов травли маленького Дика Стэнфорда. Это он придумал кличку «обезьяний раджа».
…Бобби Мюррей стоял на одиноком острове, на сгустке мглы среди моря лениво колышущегося синего огня. Огонь ничего не освещал, от него становилось лишь темнее. Он слышал во мраке над собой хор тихих невнятных голосов, шепчущих что-то угрожающее. Бесплотные голоса сплетались и расплетались, советовались меж собой. Мюррей не разбирал слов, но ясно понимал: они обсуждают, как надёжнее погубить его. Бобби хотел ответить, пожаловаться, взмолиться о пощаде, зарыдать, но язык и губы не слушались его.
Мюррей с леденящим ужасом осознал, что начинает превращаться в растение. Вот его ноги пустили корни, принялись прорастать в сожжённую почву чёрного островка. Вот руки изогнулись под немыслимыми углами, застыли, одеревенели. Руки?! Нет, уже ветви, корявые и узловатые. Из его тела, разрывая плоть, причиняя тягучее страдание, полезли побеги. Роберт Мюррей обращался в гротескный, уродливый куст.
Потом пришёл ветер. Ветер свистел в его ветвях, гнул до земли, пытался вырвать корни из мглистой почвы и бросить куст – Мюррея – в огненное море. Ветер набирал силу, становился ураганом, выл и неистовствовал. Его яростные порывы ломали тонкие веточки куста – пальцы Мюррея – и несли пронзающую всё тело боль. Один палец, второй, третий…
Голоса во мраке не умолкали, становились громче, звали кого-то. «Пусть явится Лесоруб!» – расслышал их призыв Мюррей. Ветер внезапно стих. Среди океана пламени выросла гигантская тёмная фигура, силуэт мужчины. В руках мужчина сжимал топор, тускло отблескивающий в синем свете пламени. Разбрызгивая капли жидкого огня, Лесоруб зашагал к острову Мюррея. Вот он уже близко. Вот совсем рядом!
Широкий размах, и топор врезается в ствол, в сросшиеся воедино ноги Роберта… Какая невыносимая боль!
Но Мюррею не дано было лишиться сознания. Мгновения блаженного небытия, и всё начинается снова. Опять остров, опять превращение в куст, опять калечащий ветер. Но теперь голоса вызывают из мрака чудовищного лося с пламенными рогами. Лось съедает куст…
Цикл за циклом, цикл за циклом, и нет возможности вырваться из кругов бесконечной боли и страха. Нет даже возможности закричать.
Кто там следующий? Экономка пансионата, мисс Клайтон?
…Она снова молода, как сорок лет назад. Лайза быстро идёт, почти бежит по заросшей высохшим репьём и татарником пустоши, шипы растений колют босые ноги. Она одна, никого вокруг, но чья-то злая воля безжалостно тащит её вперёд, не позволяет свернуть. А Лайзе так жутко приближаться к высокой кирпичной стене, вырастающей впереди, заслоняющей тусклое небо. Девушка пытается остановиться. Тщетно! Она не может даже сдержать шаг, ноги сами несут её к чёрным чугунным воротам. Лайза знает: там, за воротами в стене, ждёт её что-то злое, страшное, жаждущее пожрать её рассудок и жизнь.
Она упирается ладонями в створку ворот. Холод металла проникает в самую глубину тела. Тишина.
– Открой ворота, милая Лиззи, – слышит она холодный, скрипучий голос из-за стены. – Открой, для тебя они не заперты. Толкай сильнее, хе-хе-хе…
– Нет! – отчаянно кричит она. – Никогда! Мне страшно! Я не стану их открывать! Пощадите меня!
– Ста-анеш-ш-шь! – голос превращается в змеиное шипение. – Нет тебе пощады…
Её воля парализована. Она наваливается окоченевшим телом на чугунную створку, ворота медленно и бесшумно распахиваются. Лайза поднимает взгляд.
И видит кольца клубящегося серого тумана, из которого навстречу ей медленно выплывает насаженная на острый кол голова старухи. Мёртвые глаза открыты, их взор вперяется в Лайзу.
– Приш-ш-шла!.. – Сухие старческие губы даже не шевелятся, тот же жуткий голос словно бы возникает прямо в голове у девушки.
– Кто ты? – тихо шепчет смертельно напуганная Лайза и в то же мгновение понимает: эта голова – её голова. Это она сама там, на колу.
– Догадалась? – Беззубый рот кривится в злобной ухмылке. – Я тоже Лайза Клайтон. Только постарше. И помертвее. Мы с тобой – одно целое. Сейчас я стану тобой, а ты – мной. Погляди мне в глаза, Лиззи! Вот так… Отлично! Тебе придётся долго ждать обратного обмена. Целую вечность.
Ворота закрываются за тонкой девичьей фигуркой, и мёртвая голова, в которой теперь заперт разум и душа мисс Лайзы Клайтон, погружается в удушливый серый туман и одиночество.
А чем порадовала трёхголовая богиня тьмы и наваждений Томаса Блэквуда? Толстячка Томми, любителя вкусно поесть и развлечься. Например, вылить на спящего Дика Стэнфорда кувшин ледяной воды. Разве не забавно?
Геката не позабыла весельчака, не оставила без подарка. Что страшнее мук Тантала, лютого, ненасытимого голода? Разве что крах последней, самой отчаянной надежды.
…Томас медленно полз по узкому извилистому коридору, вырубленному в толще скалы. В коридоре царила полная темнота, но зрение было не нужным ему: он не мог повернуть назад, другой дороги не было. Лишь до пояса тело Блэквуда ещё походило на человеческое, вместо ног оно заканчивалась сегментами хвоста громадного червяка. Ничего, так даже удобнее ползти. Руки Томаса стали очень длинными, обросли грязной серой шерстью, раскрытый рот походил на звериную пасть. Облизнув сухим языком губы, ещё более сухие, он ощутил мерзкий вкус загнившей крови. «Это кровь каменной крысы, – подумал он, – когда я нашёл её? Когда я ел последний раз?» Блэквуд давно потерял понятие о времени, не помнил, дни, недели или годы он ползёт по тесному коридору, сжигаемый изнутри немыслимым голодом. Голод раздирал внутренности, тошнотворно кружил голову, заставлял членики хвоста судорожно подёргиваться.
Он вспоминал свою последнюю трапезу. У Томаса не хватило бы сил и проворства, чтобы задавить крысу. Он натолкнулся на её трупик, когда тот уже начал разлагаться. Мясо крысы было скользким и липким, оно вырывалось из рук. Но Блэквуд с урчанием вцепился в тушку отросшими клыками, кусал, рвал, грыз свою находку. Глотал не жуя и хватал новый кусок.
Насыщение оказалось таким коротким! И вновь голод, один только голод, что не даёт ему остановиться, гонит вперёд. У него не осталось мыслей. Томас не знает, кто он такой, как он очутился в этом странном коридоре, под толщей скал. Лишь одно твёрдо известно непонятному существу, что было в прошлой жизни Томасом Блэквудом: безумно хочется есть!
Но вот впереди появляется проблеск тусклого света. Туда, скорее туда, там должна быть добыча, которую можно убить и сожрать. Извиваясь всем телом, существо ползёт вперёд быстрее и быстрее. Свет становится ярче, начинает резать привыкшие к мраку глаза. Однако стенки тоннеля сужаются! Томасу приходится буквально продавливать себя сквозь лаз, до крови сдирая кожу. До чего же это больно и трудно! Но…
Вот он, выход из скального коридора!
Блэквуд выползает на отлогую террасу, теперь над его головой пасмурное небо странного лилового оттенка. Да разве это важно! Перед ним неширокий поток, ярдов пятьдесят всего, а на том берегу!..
Обострившимся до предела зрением Блэквуд различает накрытый обеденный стол. На столе ковриги хлеба, груда бифштексов с яйцами, жареная рыба, жёлтые початки кукурузы, вишнёвый пирог, корзина с яблоками, сливами и виноградом, плитки шоколада.
Но главное даже не в этом! Внутренний голос говорит ему: «Стоит тебе перебраться на тот берег, и ты вспомнишь, кто ты такой, ты вновь станешь человеком!» Томас откуда-то твёрдо знает: так оно и будет.
Он бросается в воду, яростно бьёт хвостом, загребает руками. Скорее, ну, скорее же! Какая это великая сила – надежда! Ещё немного, и он поймёт, кто он такой, он наестся досыта. Вода с журчанием обтекает его тело, завивается следом за ним в маленькие водоворотики. Он плывёт очень, очень быстро! Вот он на середине потока, ещё пара десятков секунд…
Но что это?! Желанный берег перестал приближаться, он словно бы отступает, отступает с той же скоростью, с которой плывёт к нему Томас! Блэквуд удваивает, утраивает усилия.
И вдруг внезапно вновь оказывается в беспросветной тьме подземного коридора…
Наконец, что принесло близкое знакомство с гекатином Джеральду Хантеру? Тогда, пять с половиной лет тому назад, Дик так и не сумел дознаться, кто из маленьких негодяев свернул шею его любимице, Искорке. А ведь это сделал Джерри! Хоть в глазах Ричарда все его мучители были виновны в гибели кошки, но…
О, Джеральду Хантеру мало не показалось! Удар восьмиконечных звёзд настиг его во дворе пансионата, рядом со злополучным флигелем, который, по выражению корреспондента «Таймс», сгорел дотла. А почему сгорел, не молния же в него ударила в конце ноября месяца?
Джерри, сколько себя помнил, всегда испытывал острейшее омерзение по отношению ко всяким членистоногим тварям. Жукам, паукам, мухам и стрекозам, тараканам и всем прочим. Омерзение, смешанное с брезгливым страхом. Слова «какой красивый мотылёк!» звучали для него дико. Что за чушь! Как это гадкое существо может быть красивым?! Когда летними вечерами в открытые окна дортуара залетали ночные бабочки, Хантеру хотелось спрятаться под кровать…
Джеральду было четыре года, когда ему на ногу заползла двухдюймовая медведка, земляной сверчок. Мальчик спал на шезлонге в саду и неожиданно проснулся оттого, что по его голени что-то ползёт. От истерического припадка, сопровождавшегося сильнейшим удушьем, маленького Хантера откачивали более восьми часов, он чуть не умер тогда.
Через три года, уже в колледже Прайса, в глаз Джерри ударил летящий на громадной скорости майский жук. В сезон спаривания эти жуки летают очень стремительно и совершенно не разбирают, куда летят.
Думали, что Джерри окривеет, но обошлось. А сколько раз Хантера жалили пчёлы и осы, шершни и шмели! Словом, при одном виде любого насекомого Джеральду Хантеру становилось чуть ли не дурно. Кстати, такая фобия – не редкость. Безотчётный страх и отвращение к насекомым испытывают приблизительно пятнадцать процентов англичан.
Каков же был ужас Хантера, когда он увидел, что, пересекая двор пансионата, прямо к нему шагает на шести суставчатых ногах громадный хрущ, майский жук! Насекомое было величиной с откормленного борова.
В конце девятнадцатого века учёные уже точно знали: насекомые не могут превышать определённых – небольших – размеров. Так что муравьи ростом с собаку, тараканы величиной с лошадь, комары с размахом крыльев как у альбатроса и всё прочее в том же духе – полная чушь. Не достигнет паук размеров футбольного мяча, как его ни корми, такое принципиально невозможно. Подобное существо оказалось бы нежизнеспособно, так уж устроена природа. Но богине Гекате научные доводы не указ, она учёные трактаты не читает!
Жук надвигался. Лучи закатного солнца отсверкивали в мозаике его фасеточных глаз величиной с чайное блюдце, отражались от чёрной хитиновой брони надкрылий. Толстые, как брёвна, ноги хруща скребли подмёрзшую землю, издавая громкий скрежет.
Джерри стоял, поражённый столбняком, он не мог пошевелиться. Волосы на голове Хантера встали дыбом от ужаса, в паху стало вдруг тепло и сыро – Джерри обмочился. Не было сомнений: приближается его неминуемая и страшная гибель.
Кривые жвала жука, похожие на кузнечные клещи, мерно пощёлкивали. Вот они уже всего лишь в футе от лица Хантера!
Жук остановился.
– Так неинтересно! – капризным писклявым голосом произнёс он. – Твоя фамилия Хантер? «Хантер» означает «охотник». Но сегодня мы сами поохотимся на тебя. Что же ты стоишь? Беги, спасайся! Не порть нам удовольствие!
Джерри даже не удивился тому, что майский жук заговорил. Хантеру было не до удивления! Услышав слова жука, он преодолел ступор, повернулся и стремглав кинулся прочь. Но тут же встал как вкопанный.
Куда бежать?! Ещё с двух сторон к Джеральду приближались жук, в точности похожий на первого, и гигантская мокрица, шевелящая бахромой толстых ножек.
Озираясь в панике, Джерри вдруг заметил флигелёк, где хранился садовый инвентарь. Он, не раздумывая, бросился к тёмному дверному проёму, нырнул в него и захлопнул за собой дверь. Где задвижка? Ага, вот она!
Внутри флигелька было темно. Хантер пошарил рукой по полочке, нащупал коробок спичек, зажёг небольшую керосиновую лампу. По стенам флигеля заплясали тёмные тени. Одна из них была необыкновенно похожа на огромную ночную бабочку…
Голова Джерри пылала. Сердце норовило выскочить из его груди, лёгкие со свистом и хрипом качали воздух, словно кузнечные мехи, но постепенно он стал успокаиваться. Сюда проклятым тварям не добраться, он спасён!
Ага, как же! За дверью послышались тяжёлые, скребущие землю шаги. Хрущ? Или мокрица?
Скрежет шагов приблизился, дверь разлетелась в щепки от таранного удара громадного насекомого, и Хантер с ужасом увидел голову жука, просовывающуюся в дверной проём. Но проём оказался слишком узким, громоздкое тело хруща не проходило в него. Джеральд с облегчением перевёл дух. Сейчас, сейчас кто-то поможет ему, прогонит мерзких чудовищ!
Но тут пол в дальнем углу флигеля вспучился бугром, комья земли и ломаные доски посыпались с отвратительной головы гигантской медведки, выбирающейся наружу.
– А вот и я! Готовься к смерти, Хантер!
Джеральд пронзительно закричал. Вот теперь всё, конец. Деваться ему некуда.
В пароксизме отчаяния он схватил горящую лампу, швырнул её в голову медведки. Раздался громкий треск, ламповое стекло разбилось, флигель заполнила удушливая керосиновая вонь.
Чудовищное насекомое не обратило ни малейшего внимания на пламя, охватившее его голову, медведка продолжала выкарабкиваться из-под земли. Порождениям владычицы иллюзий не бывает больно и страшно, обычным огнём их не сожжёшь.
Чего никак не скажешь про жертвы этих наваждений! Ручеёк жидкого огня достиг стены, сухое дерево занялось мгновенно. Загорелись разбросанные по полу флигеля стружки, старые веники, прочий хлам. По флигельку заходили волны дыма, воздух быстро накалялся.
Хантер неминуемо бы погиб, задохнулся бы в дыму и сгорел, потому что покинуть флигелёк он не мог: Джерри боялся лезущего в дверь жука больше, чем огня. Но судьба оказалась милосердной к нему, а может быть, некие высшие силы почему-то не хотели, чтобы Ричард Стэнфорд сделался невольным убийцей. Когда Джеральд получил первые сильные ожоги, нестерпимая и вполне реальная боль от них на короткий срок вырвала его из плена галлюциногенного психоза, из мрачного царства Гекаты. Хантер увидел, что никакой медведки и жука нет, дверь флигелька цела и заперта на щеколду, а вокруг него бушует огонь. Хантер мгновенно осознал: ещё десяток секунд, и он потеряет сознание от удушья, а затем сгорит! Он метнулся к двери, разгулявшийся огонь хватал его за ноги, палил волосы. Одежда на Джеральде начала тлеть. Непослушными руками он ухватился за раскалённую щеколду, распахнул дверь и вывалился во двор.
Джеральд, не видя ничего перед собой, пробежал несколько шагов, споткнулся, упал. И почти что сразу же потерял сознание от острой боли. Но именно почти! В последнее мгновение перед провалом в спасительное беспамятство он ещё успел увидеть голову громадной мокрицы, нависшую над ним. Это стало прощальным поцелуем богини кошмаров, которая не любит легко выпускать на волю людей, попавших в её объятья.
А через полминуты крыша флигелька с оглушительным треском просела внутрь, выбросив вверх огненный столб, увенчанный короной искр.
Да, не бывать больше Джеральду Хантеру красавчиком!
«Юноша получил множественные ожоги, у него сгорели волосы на голове, брови, ресницы, – писал репортёр «Стандарта». – Сейчас молодой Джеральд Хантер находится на излечении в том же госпитале Св. Марии Магдалины, что и его наставник, мистер Прайс. Хантер утверждает, что был страшно напуган, но не помнит, что именно его напугало».
Это Джеральд врал. Всё он прекрасно помнил. Только вот делиться своими воспоминаниями ни с кем не собирался. Как, впрочем, и все остальные, попавшие под удар гекатина.
«На все вопросы о содержании своих видений пострадавшие отвечали предельно коротко, путано и скомканно, – говорилось в статье. – Вероятно, их память не смогла удержать примерещившихся ужасов. И всё же один вывод можно сделать: галлюцинации были разными. Это же следует из рассказов младших воспитанников колледжа, все они по непонятным причинам оказались не затронутыми временным психозом. Чего только не наслушались несчастные дети, какие только жуткие сцены не наблюдали!»
Всё верно. Было что послушать тем, кого пощадил Ричард Стэнфорд, ради кого он добавил к гекатину возрастной блокиратор.
«Уберите змей! Уберите змей!! Они сейчас задушат меня!»; «Не бросайте меня в колодец, святой отец, умоляю!»; «Я в аду-у-у! Я у престола Сатаны-ы-ы!»… И много чего другого в сходном духе, кто во что горазд.
Учитель логики и математики мистер Альфред Окшотт яростно отбивался стулом от невидимого врага. Один из старших воспитанников, ровесников и приятелей Мюррея, пытался забраться в десятиквартовую кастрюлю, видимо, хотел спрятаться в ней. Ещё один воспитанник… Ну, всего не перечислишь. Словом, вечером двадцать пятого ноября – в Англии принято обедать поздно! – колледж мистера Энтони Прайса мог дать сто очков вперёд самому Бедламу, знаменитому на весь мир лондонскому дому умалишённых.
Всё это подробно описывалось в статье мастеровитого и хваткого репортёра «Стандарт». А причины? Тут, как и его коллега из «Таймс», йоркширский журналист лишь, фигурально выражаясь, руками разводил в недоумении. Был, правда, в самом конце статьи тонкий намёк, что, по мнению её автора, без вмешательства Князя Тьмы тут дело не обошлось и надо администрации графства не пустыми расследованиями заниматься, а обратиться к церковным властям.
А что же пересуды и слухи, на которые так рассчитывал Стэнфорд? Ну как же без них! Сложилась классическая ситуация: все вроде бы в курсе дела, но никто ничего не знает точно. Идеальные условия для расцвета самых диких сплетен и оголтелой молвы.
Через три дня в Фламборо-Хед уже рассказывали, что поголовно все, бывшие в тот вечер в пансионате – и воспитанники, и педагоги во главе с мистером Прайсом, – выскочили на улицы в чём мать родила и с дикими криками носились по Йорку, кусая прохожих. Так что теперь добрая половина главного города графства неминуемо взбесится, и надо держаться от Йорка подальше. А овощи и рыбу на продажу мы лучше в Гулль отвезём. Одна беда – рыбы в Гулле своей девать некуда. Самое смешное, что находились в посёлке люди, которые клятвенно уверяли, что своими глазами видели ужасное непотребство, что сами чудом избегли укусов взбесившихся пансионеров. А самое удивительное, что такого рода «свидетели» почти сразу сами поверили своим словам. Ещё и ещё раз: психология молвы – загадочная штука.
Но в одном всё пёстрое население приморского посёлка – сквайры, арендаторы, фермеры, ремесленники, рыбаки – придерживалось единого взгляда. Конечно же, Йорк удостоил своего посещения сам Дьявол!
Ричард Стэнфорд остался доволен результатами. Тем, что воздал должное своим обидчикам, расплатился по старым счетам. Однако главным для него стала не месть!
По складу ума и характера Ричард был прежде всего исследователем, естествоиспытателем. И сейчас его больше всего радовал блестящий успех эксперимента. То, что его теоретические расчёты оправдались, предвидения сбылись.
Теперь ничто не задерживало его в Стэнфорд-холле. Сразу после Рождества, не забыв прихватить с собой Капитана Дрейка, граф сэр Ричард Стэнфорд переселился в Лондон. Отныне он собирался посещать опустевшее родовое поместье не чаще двух-трёх раз в год.
Мрачный и тёмный Стэнфорд-холл заносило январскими снегами. Пусто было в доме, пусто в саду. Тропинку в Фламборо-Хед замело. И всё же… Редким путникам, проходящим этой зимой мимо опустевшего поместья, казалось порой, что таится под крышей Стэнфорд-холла что-то по-непонятному живое.
И недоброе.

Глава 12

Итак, с января девяносто второго года начался лондонский период жизни Ричарда Стэнфорда. В начале февраля ему исполнилось семнадцать лет, но выглядел он старше. Жил Дик с тремя слугами и котом Капитаном Дрейком в самом центре Вест-Энда, в большой уютной квартире из семи комнат и кухни. Имелись в квартире и все иные достижения цивилизации, вроде водопровода, электрического освещения, канализации и центрального отопления. Даже кухонная плита и декоративный каминчик в кабинете Ричарда топились не дровами или углём, а газом, что в Лондоне ещё считалось редкостью и верхом комфорта. По меркам Лондона поздней викторианской эпохи жильё Ричарда было современным, роскошным и очень престижным. Дом, где квартира, снятая личным секретарём Ричарда мистером Джоном Киттингом, занимала весь третий этаж, располагался на углу Флит-стрит и Стрэнда. По Флит-стрит он соседствовал с редакцией «Таймс», а по Стрэнду – с построенным шестьдесят лет тому назад Эксетер-Холлом, величественным зданием, предназначенным для религиозных собраний и публичных выступлений видных политиков, учёных, людей искусства и прочих знаменитостей. То есть и район Дик выбрал более чем престижный и аристократический.
Соответственно, и обходилось жильё в шестьдесят шиллингов и двадцать пенсов в неделю. Это весьма дорого! Но Ричард пошёл на такие траты вовсе не из любви к повышенному комфорту, изнеженности или тщеславия. Просто Стэнфорд изначально планировал войти в круг столичной светской молодёжи, принимать у себя гостей из высшего общества. А таких гостей в районы на восточном берегу Темзы не пригласишь! Кроме того, выбором жилья Дик как бы подчёркивал: я – аристократ, я лорд, я из вашего круга. Опять же: внедриться в этот круг Ричард Стэнфорд желал не из пустого чванства, совершенно ему не свойственного, а из других соображений, речь о которых пойдёт позже.
Уже в феврале Дик снял ещё одну квартиру, точнее, небольшой одноэтажный домик. Он располагался в запутанном лабиринте улиц, переулков, дворов и тупичков Сэвен-Дайелса, и в нём Ричард принялся оборудовать лабораторию по своему вкусу и по последнему слову техники, не жалея ни сил, ни средств. Любопытная деталь: по большей части ночевал Стэнфорд именно там, в Сэвен-Дайелсе, в небольшой каморке при лаборатории, а в своей фешенебельной квартире появлялся не так уж часто. Он считал, что удобнее жить там, где работаешь, а работа всё сильнее и сильнее увлекала Дика.
Ричард нанял двух лаборантов, Эдвина и Джозефа, выпускников Лондонской Королевской Медицинской школы, сообразительных и расторопных двадцатилетних парней. Оконченное помощниками Ричарда учебное заведение славилось тем, что давало прочные и качественные естественнонаучные знания, а навыкам практической работы собирался обучить их сам Стэнфорд. Оба лаборанта были на три года старше своего нанимателя, но быстро поняли, с каким уникальным талантом свела их счастливая судьба, и стали относиться к Стэнфорду с колоссальным уважением, ловить каждое его слово. Ричард платил им по тридцать пять шиллингов в неделю, это были очень неплохие деньги, зарплата квалифицированного рабочего.
Первый столичный год пролетел незаметно, в трудах и заботах. Чем же занимался Ричард Стэнфорд это время, к каким целям стремился и на что направлял свои усилия? Ведь склад его характера был таков, что Дик всегда ставил перед собой чёткие задачи и разрабатывал планы их выполнения.
Что ж… Главной задачей своей жизни, её смыслом и целью Ричард по-прежнему считал ни много ни мало как помощь избравшему его Всевышнему. Стэнфорд помнил евангельское «Кому многое дано – с того многое спросится», а ему был дан таинственный ДАР, куда уж больше… А в чём должна заключаться эта помощь? Тоже ясно: делать людей чище и лучше, хотя бы и против их воли. Не словами и увещеваниями, конечно, стезя проповедника совершенно не привлекала Стэнфорда. Он должен создать панацею для душ людских, особый химический комплекс, благотворно влияющий на психику любого человека. Панацея станет его инструментом.
Странным образом Ричарда не смущал тот факт, что до сей поры он использовал свой ДАР совсем для других целей, для того, чтобы карать и подчинять. Гекатин при всём желании панацеей не назовёшь, скорее уж наоборот. Но Стэнфорд как-то ухитрялся подсознательно выносить за скобки сомнительные моральные аспекты своих действий. До поры до времени ему это удавалось.
Но главная его цель, как прекрасно понимал Ричард, не может быть достигнута сразу, одним усилием. Как при решении сложнейших математических задач, тут нужно было применять метод последовательных приближений! Делать шаг за шагом в избранном направлении. Этим и занялся Стэнфорд.
Прежде всего – закончить своё образование, окончательно огранить и отшлифовать дар, сделаться самым эрудированным и умелым химиком современности. После долгих размышлений Ричард решил, что с этой задачей он справится самостоятельно, а что до всякого рода документальных свидетельств и официальных званий, то зачем они ему! Теперь в его распоряжении были богатейшие коллекции и библиотека Британского музея, ресурсы всех других столичных библиотек, лавки букинистов, где он находил уникальные манускрипты великих естествоиспытателей прошлого. Теперь он мог позволить себе знакомство с выдающимися английскими учёными-естественниками. Самообразование, если заниматься им планомерно, настойчиво и с умом, – лучший способ приобрести необходимые знания и навыки.
Наконец, теперь у него появилась превосходная лаборатория. Ричард мог позволить себе покупать любые реактивы и материалы для опытов, заказывать любое оборудование. Он сразу же навёл тесные контакты с лондонскими представительствами знаменитой немецкой фирмы «Шварцкопф и сын» и французской «Рон Пуленк», продававшими самые чистые химикалии в Европе. Он познакомился с лучшими в Лондоне механиками, стеклодувами, инженерами-электриками, заваливал их многочисленными сложными заказами. Он нашёл в столице несколько специальных магазинов и лавочек, торгующих экзотическими природными материалами из удалённых уголков света. Там можно было купить мексиканский кактус и кору калахарского дерева, растущего в Центральной Африке, измельчённый рог индийского носорога и желчь летающей индонезийской ящерицы-дракончика, уникальную подземную воду из североамериканской Долины гейзеров в Йеллоустоне, корешки сибирского женьшеня, горную каменную смолу из Гиндукуша и многое, многое другое. Стэнфорд прекрасно помнил слова Альберта Великого, которого считал своим предшественником: «В Природе существует всё. Умей лишь найти то, что тебе нужно».
В то время три национальные химические школы оспаривали мировую пальму первенства: немцы, ученики гениального Юстуса Либиха, французы во главе с Луи Пастером и русские, последователи Бутлерова, Соколова и Зелинского. Англичане несколько отставали, у них не нашлось столь ярких талантов, а о Ричарде Стэнфорде научный мир не знал. Дик, по причинам, о которых уже было сказано, не торопился поведать о своих прозрениях, своих результатах и методиках. Он понял: никакими силами нельзя убедить человека, даже очень умного, образованного и доброжелательно настроенного, в существовании иного, более глубокого пласта реальности, если эта реальность завязана на твоё, и лишь твоё субъективное восприятие.
Так вот, к августу девяносто второго года не нашлось бы в мире химика или физиолога, эксперимент которого Ричард Стэнфорд не смог бы воспроизвести в своей лаборатории.
Однако такой образ жизни требовал денег. Больших денег! И не только на научные цели и самообразование. Ричард одевался у лучших столичных портных. Ричард завёл собственный выезд. Ричард стал членом известного аристократического клуба Брукса на Сент-Джон-стрит, а месячный членский взнос составлял круглую сумму в сто фунтов стерлингов. Его происхождение и графский титул позволяли ему попасть в закрытый для простых смертных клуб Брукса, а молодость не стала препятствием: к концу века классические викторианские нормы и традиции стали смягчаться и размываться под неумолимым напором времени. К тому же мистер Генри Лайонелл и лорд-мэр Йорка сэр Рэдсворт снабдили молодого Стэнфорда рекомендательными письмами, в которых расхваливали его до небес. Да и сам Дик прекрасно умел располагать к себе людские сердца, хотя бы и без помощи своих хитроумных препаратов.
Граф Ричард Стэнфорд был знатен, он остался последним представителем старинного и прославленного рода. Граф Ричард Стэнфорд был истинным джентльменом во всём, что касается манер и внешнего вида, он был красив и обаятелен, его стиль был умеренно консервативным, несмотря на молодость. Все бы пожилые аристократы были столь благоразумны! Он считался богатым, по крайней мере, вёл себя как человек, не испытывающий недостатка в средствах. Так что, посовещавшись, старейшины совета распорядителей клуба решили пойти на исключение из правил. В конце концов, до совершеннолетия графу Стэнфорду оставалось лишь три с половиной года, не столь уж много…
Считался богатым, в том-то всё и дело, что именно считался, но был ли? Это как посмотреть. Конечно, двадцать тысяч фунтов стерлингов, полученные Ричардом под залог Стэнфорд-холла, деньги по тем временам весьма солидные. Но никак не сокровища Голконды! К тому же проценты по ссуде необходимо выплачивать ежегодно, а жизнь в столице очень дорогая. Да и саму ссуду придётся возвращать, ведь Дик не собирался расставаться с родовым поместьем! Кроме того, Ричард хотел предпринять путешествие на континент, лично встретиться со своими знаменитыми коллегами, посетить Германию, Австрию, Францию, Россию. Нет, не ради досужего любопытства туриста, ради всё той же основной цели своей жизни.
Были у Ричарда и более далеко идущие планы. Он намеревался своими глазами увидеть родину матери, места, где геройски сражался во славу Британской Империи его отец, полковник Уильям Стэнфорд. Парапомиз и Белуджистан, Гиндукуш и Центральную Бенгалию. Ричард с раннего детства был на удивление лингвистически одарён, леди Стэнфорд обучила его основам пушту и фарси-дари, а отец – бенгальскому диалекту хинди, так что языковой проблемы можно было не опасаться.
Его намерения простирались ещё шире: он хотел побывать в соседствующих с родиной Фатимы городах-государствах Средней Азии, которые стали теперь владениями русской короны. В Бухаре, в Самарканде. И ещё он мечтал посетить таинственный и загадочный Тибет, где побывало к тому времени не так уж много европейцев и о котором ходили самые фантастические слухи.
Что же неудержимо влекло Ричарда Стэнфорда в эти дальние и экзотические места? Опять же не любознательность и тяга к путешествиям, хотя имелся и такой второстепенный мотив. Дело в том, что Дик откуда-то ясно знал: его образование и, шире, его мировосприятие, его философия однобоки. Они – продукт западной цивилизации.
«Я почти совсем не знаком с культурой Востока, – не раз и не два говорил себе Ричард. – Меж тем это древняя, своеобразная, очень изощрённая культура. Без её прививки мой ДАР не наберёт настоящую силу! Без знаний, накопленных учёными и мудрецами Азии, мои знания останутся неполными. Без знакомства с философией ислама, индуизма, буддизма моё понимание природы и Бога не обретёт завершённости. Но знакомиться с этими учениями нужно не по книгам! Нет, я должен встретиться с носителями древних знаний и веры. А сколько интересного и важного ожидает меня в чисто практическом плане! Таинственные снадобья необыкновенной силы, о которых столько говорят, удивительные медитативные практики, умение подчинить своей воле собственное тело, саму физиологию. Взять тех же йогов, о которых столько рассказывал мне отец. Или орден нищенствующих мусульманских дервишей. Или буддийских монахов. Эти люди обладают уникальными навыками и умениями, но, самое главное, они по-другому смотрят на мир, видят его в ином ракурсе. Я должен побывать на Востоке! Я уверен: ничто в мире не происходит просто так, без глубинных причин. Зачем-то же понадобилось высшим силам, чтобы мой отец был кровно связан с западной цивилизацией, а мать – с восточной. Я хотел бы соединить эти культуры!»
Но чтобы реализовать все эти планы и замыслы, необходимы были деньги, по-настоящему большие деньги.
«Я бы мог, напившись «прилива», – посмеивался Ричард, как-то раз задумавшись о своём финансовом положении, – попытаться ограбить какой-нибудь из банков Сити! Прямо посередь бела дня. Надел бы маску… Я же попадаю в иной временной ритм, ни охрана, ни кассиры, ни посетители просто не успели бы ничего заметить. А если бы и заметили… Ни остановить меня, ни догнать никто не смог бы».
Граф и лорд сэр Ричард Стэнфорд ярко представил себе, как он в лихорадочном темпе набивает холщовый мешок пачками фунтов, укладывает охранников могучими ударами кулака и задаёт с добычей стрекача так, что только пятки сверкают. Теперь Ричард рассмеялся уже вслух.
«А если серьёзно? – продолжал размышлять Дик. – Пока у меня одни расходы, а доходов нет. Если продолжать в том же духе, то о путешествиях можно позабыть, да и со Стэнфорд-холлом придётся проститься. А не хотелось бы! Хотя бы из уважения к памяти предков. Деньги желательно зарабатывать тем, что хорошо умеешь делать. Если при этом то, что ты делаешь, доставляет тебе удовольствие – совсем замечательно. Я совсем не умею грабить банки. А также ювелирные лавки или отдельных прохожих. Да и не манит меня карьера профессионального грабителя. Вопрос: что я умею делать очень хорошо? Ответ очевиден. Второй вопрос: кому может понадобиться моё умение? Пока не слишком ясно, здесь стоит положиться на счастливый случай. Третий вопрос: что ещё есть у меня в активе? У меня есть «Tide», недаром же я о нём вспомнил».
Перед мысленным взором Ричарда предстала картинка годовой давности: Капитан Дрейк, получивший дозу «прилива», на невероятной скорости несётся по тропинке, словно удирая от…
От собаки. Стэнфорд представил себе призрачную собаку, мчащуюся вдогонку за серым котом. У собаки – длинные крепкие лапы, поджарое туловище, вытянутая острая морда. Это была борзая.
«Стоп, стоп! – Мысли Дика, подхлёстываемые воображаемой картинкой, ускорились, фантазия и аналитический аппарат заработали на полную мощь. – Действительно, если кот, то почему не собака? Что это рассказывал в прошлый вторник лорд Тексуорт о своих борзых? Хвастался, что его Мулатка – вторая в Лондоне… Сэр Тексуорт большой любитель собачьих бегов. Стоит расспросить его подробнее об этой забаве!»
Забаве? Пожалуй, да. Но очень многие англичане вполне серьёзно считают собачьи бега одним из национальных видов спорта, вроде бокса или травли лисиц. А к спорту жители Британии традиционно относятся с придыханием.
Согласно преданию, собачьи бега зародились в седой древности, во времена короля Артура. Тогда две своры псов, одна из которых принадлежала сэру Гавейну, а вторая – сэру Паламиду, наперегонки травили Зверя Рыкающего, была в бестиарии артуровской легенды такая странная тварь. Победил, кажется, Паламид. С той далёкой славной поры собачьи бега стали одним из любимых развлечений английской аристократии. Большим любителем и знатоком собачьих бегов был, по рассказам современников, невезучий король Карл I Стюарт. Потеряв после битвы при Нейсби корону и уже зная, что вскоре потеряет голову, он тяжело горевал, думая о потере своей, лучшей в Англии, псарни!
Собачьи бега вообще привлекали внимание венценосных особ! Ещё один английский король, Георг III, прославившийся своей феноменальной глупостью, расточительством и дрязгами с парламентом, который в деньгах монарху отказывал, проиграл на бегах ни много ни мало восемьдесят тысяч фунтов стерлингов, деньги в его время огромные. Премьер-министр Питт-младший совершенно серьёзно предлагал посадить непутёвую коронованную особу в долговую тюрьму.
Да, есть у собачьих бегов ещё и такая любопытная сторона. Жители континента склонны считать англичан людьми по большей части спокойными, хладнокровными и даже флегматичными. Вообще говоря, это близко к истине, но вот во всём, что касается азарта, жители Британских островов никому не уступят. Англичане обожают заключать всякого рода пари, делать ставки на известных боксёров, играть в тотализаторе на ипподромах и прочее и прочее. Ясно, что такое захватывающее и азартное зрелище, как собачьи бега, привлекало внимание любителей поиграть. На победу той или иной собаки ставили порой очень крупные суммы! Правда, по существующей традиции ставить на свою собаку считалось неприличным. Зато владелец победившей собаки мог рассчитывать на солидный приз, на сентябрьских ежегодных гонках в Брикстоне он достигал во времена Дика пяти тысяч фунтов!
Породистые борзые собаки, участвующие в соревнованиях, стоят дорого. Ещё дороже обходится их натаскивание и обучение специальными тренерами. В сумме хорошая борзая, способная побороться за приз, обойдётся владельцу фунтов в двести. Зато и щенки от призовой суки стоят недёшево и идут нарасхват.
К бегам допускаются только суки в возрасте от трёх до шести лет. Почему-то суки куда резвее кобелей.
Достаточно кинуть беглый взгляд на борзую собаку, чтобы сразу же понять: это существо создано для быстрого бега, как птица для полёта, как рыба для того, чтобы плавать. Бег – стихия борзой, стремление мчаться вперёд, преследовать добычу заложено у собак этой породы на генетическом уровне.
Когда щенку исполняется полгода, его начинают натаскивать на специальном тренировочном треке, который своей овальной формой и протяжённостью повторяет настоящий. Собаки традиционно бегут одну дистанцию: 2640 ярдов, полторы английские сухопутные мили. Сначала перед собаками пускают приманку – кролика, но уже к концу первого года обучения сообразительные животные перестают в ней нуждаться. Со старта собак выпускают одновременно, группами по три или по пять. Кролик уже не нужен: отставшие псы изо всех сил стараются догнать лидера, срабатывает инстинкт преследования. И вот что интересно: случаи драк на собачьих бегах исключительно редки, борзые – мирная порода, им нравится бегать, а не драться. Будь на их месте коренастые коротколапые бультерьеры, совсем иное соревнование получилось бы! Кстати, собачьи бои тоже исключительно популярны в Англии, особенно в западных графствах. Но эта забава и зрелище для простонародья.
…Обо всём этом и многом другом, связанном с собачьими бегами, рассказал Ричарду виконт Чарльз Тексуорт. Сорокалетний сэр Чарльз, что называется, зажёгся, неподдельный интерес молодого одноклубника к предмету его увлечения был очень приятен виконту.
– Ваш рассказ оказался исключительно интересен, сэр Чарльз, – поблагодарил Дик своего собеседника. – И очень красочен! Я как будто сам побывал на бегах, своими глазами увидел это захватывающее зрелище. Благодарю вас! Вот что значит настоящий знаток!
Польщённый Тексуорт довольно засопел. Виконт не отличался красноречием, и похвала Ричарда обрадовала его сверх всякой меры. Приятно, когда симпатичный молодой человек считает тебя подлинным специалистом, да к тому же искусным рассказчиком.
– Мне хотелось бы поучаствовать в столь замечательных состязаниях, – задумчиво продолжал Стэнфорд. – В них ощущается добрый староанглийский дух! Уверен, люди по ту сторону Ла-Манша не могут понять всей прелести собачьих бегов.
Услышав эти слова, Чарльз Тексуорт вовсе расплылся в улыбке, а его симпатии к молодому одноклубнику резко возросли. Ещё бы! Ричард был очень неплохим практическим психологом, он знал, что, когда и как говорить людям. Виконт Тексуорт прослыл в клубе Брукса ярым консерватором и изоляционистом, всех, обитающих за «Английским каналом», он пренебрежительно именовал не иначе как «этой публикой с континента».
– Может быть, вы, сэр Чарльз, посоветуете мне, где приобрести приличных собак, кого нанять в тренеры, – с отлично разыгранным лёгким смущением поинтересовался Ричард.
«С моим «приливом» я могу выиграть все призы, выставив хромую дворнягу из трущоб Баркинга или Уайтчепла», – рассмеялся он про себя.
– К тому же вы наверняка превосходно знаете всех завсегдатаев… Вы могли бы дать мне рекомендацию, ведь, насколько я понимаю, к состязаниям допускаются далеко не все, просто так, с улицы, в ваш круг не попадёшь, – закончил Стэнфорд и скромно опустил глаза.
Виконта Тексуорта прямо-таки распирало от гордости и греющего душу ощущения собственной значимости. Был тут один тонкий нюанс: титул виконта всё же уступает графскому титулу, да и по древности рода Тексуорты ни в какое сравнение со Стэнфордами не идут, они баронами-то стали лишь при королеве Анне. Сэр Чарльз, будучи человеком очень славным, но недалёким, придавал таким оттенкам серьёзное значение.
– О! Конечно же, сэр Ричард! Само собой, я рекомендую вас своим друзьям. Вы правы, у нас сложилось что-то вроде м-м… своеобразного клуба, общества любителей борзых. Официального членства, конечно, не предусмотрено, однако неофициальный статус порой бывает… Гм-м… Вы понимаете?
Дик кивнул. Ещё бы ему не понимать!
– Через месяц с небольшим состоятся ежегодные большие бега на треке в Брикстоне, – сказал сэр Чарльз с ещё большим воодушевлением. – Вы не представляете себе, какое это великолепное зрелище, настоящий праздник! Я даже немного завидую вам, сэр Ричард, вы увидите это в первый раз, свежим глазом. Подумать только, мои собачки впервые бежали Брикстон двадцать лет тому назад, а я до сей поры с восторгом вспоминаю этот славный день! Брикстон – это самый престижный трек, главный трек Британии. Глазго и Винчестер всё же уступают Брикстону. Соберутся любители со всей Англии, я думаю, что не менее ста человек. Сам лорд-казначей, герцог Ньюкасл собирается принять участие. Хотя, скажу вам по секрету, при всём моём уважении к сэру Роджеру, в собаках он разбирается слабовато! Моя Баядерка резвее его Дианы. Да и вторая собачка, которую я выставлю, не уступит его паре.
– И каков же призовой фонд? – задал Ричард наиболее интересовавший его вопрос.
«Сколько денег я положу себе в карман?» – добавил он мысленно.
– А! Это как раз зависит от числа участников. По правилам каждый может выставить не больше двух собак. На Брикстоне вступительный взнос за собаку установлен в тридцать фунтов. Победитель получает семьдесят процентов от суммы взносов, владелец собаки, занявшей второе место, двадцать процентов, третье – пять. Ещё пять идут на покрытие организационных расходов.
«Неплохо! – весело подумал Стэнфорд. – Даже если считать в среднем по гм-м-м… полторы собачки на участника, то семьдесят процентов… Не менее трёх тысяч получается!»
– Но вы же не рассчитываете, сэр, – Тексуорт добродушно рассмеялся, – сразу же выиграть первый приз? Поверьте, это было бы опрометчиво!
«Я не рассчитываю, – ответно усмехнулся про себя Дик. – Я его просто выиграю, вот и всё».
– Что вы, сэр Чарльз, – произнёс он вслух, – я не настолько самонадеян. У меня же нет вашего опыта. Вообще никакого опыта в этой области! Но для меня главное не победа, а участие. Ваш рассказ так увлёк меня! Я ни за что не хочу пропустить такое изумительное зрелище, к тому же я азартен. Так что вы можете посоветовать мне относительно приобретения собак, сэр?
Разговор перешёл в практическое русло. А через неделю Ричард Стэнфорд сделался владельцем двух трёхгодовалых борзых сучек. Одну он назвал Стено, другую – Эвриала. Дик, как уже было замечено, отличался своеобразным чувством юмора и неплохо знал эллинскую мифологию. Надо же, назвать двух симпатичных борзых именами сестёр-горгон! Интересно, купи он третью собаку, дал бы он ей кличку Медуза?
Ричард несколько подработал «Tide», приспособил препарат для решения конкретной задачи. Теперь, когда у него была новая лаборатория, сделать это оказалось очень просто. Слишком хорошо – тоже нехорошо, и теперь настроенный на собачий организм «прилив» должен был дать всего лишь двукратный эффект. Этого будет вполне достаточно! И длительность действия препарата Ричард решил ограничить получасом. Он собирался давать «Tide» лишь Эвриале, Стено потребуется для подстраховки и отвода глаз. Она, конечно же, сойдёт с дистанции ещё на предварительном этапе. Теперь Эвриала его прима. Чтобы пройти отборочное сито и пробиться в финал, его собаке предстоит участвовать в трёх предварительных забегах, это Ричард подсчитал заранее. Во всех трёх Эвриала должна приходить первой! А дозу от забега к забегу нужно будет понемногу увеличивать.
Если бы кто-то сказал Стэнфорду, что от его затеи дурновато попахивает, что в ней есть нечто от жульничества, Ричард бы искренне возмутился! В самом деле: нигде не сказано, что к собачьему корму нельзя что-то добавлять. Взять обычные конные скачки – ведь дают же рысакам перед самым выходом на дистанцию распаренный с ромом ячмень! Никто против такого не возражает. Чем, скажите, собаки хуже лошадей?! Или взять профессиональных боксёров. Они перед боем часто принимают отвары и настои, рецепты которых хранят в строжайшей тайне от соперников. Чтобы меньше чувствовать боль, чтобы лучше двигаться. Это общеизвестно. Те же акробаты, канатоходцы, жонглёры, другие циркачи. У них составы особых средств, усиливающих чувство равновесия или быстроту реакции, передаются из поколения в поколение. Только куда всем этим кустарным препаратам до его «прилива»! Это понятно: они подобраны интуитивно, методом проб и ошибок, они далеки от истинного совершенства. Его же «Tide» – плод точного анализа, расчёта и вдохновения.
Однако афишировать свои намерения Стэнфорд вовсе не собирался. Никто, кроме него, не знал, что Эвриала будет получать «Tide». Да, собственно говоря, о самом существовании уникального препарата никто не знал!
«В конце концов, – успокаивал себя Ричард, – я не последний кусок у голодных вдов и сирот собираюсь отнять!»
Что верно, то верно: среди публики, заполнившей двадцать третьего сентября – на традиционно любимый британцами праздник святых апостолов Петра и Павла – трибуны брикстонского трека, вдов и сирот не наблюдалось. Богато одетые леди и джентльмены, сливки высшего общества, аристократы, преуспевающие дельцы, юристы, дипломаты, военные.
Пожалуй, главным мотивом Стэнфорда в этой собачьей истории было не только и не столько желание поправить свои финансовые дела! Ричарду нужно было прочнее войти в этот круг, сделаться там своим, как в клубе Брукса. И, опять же, отнюдь не из тщеславия. Знакомства с этими людьми, настоящими хозяевами Англии, приятельские отношения с некоторыми из них, всё это очень понадобится ему позже, думал Стэнфорд. Когда он создаст свою панацею.
Этот день в Брикстоне, южном пригороде столицы, выдался погожим. Ласковое сентябрьское солнце щедрым потоком изливало свет и тепло с высокого, насыщенного синевой осени неба. В зените неторопливо плыли несколько почти прозрачных серебристых облаков. На прямых, словно стрелы, стеблях дрока золотыми пятнами горели последние запоздалые цветы. Такой короткий сезон ясной и тёплой погоды, что иногда устанавливается в середине и конце сентября на одну-две недели, лондонцы называют «валлийским летом» и очень радуются ему.
Шумела, подбадривая своих любимцев, публика на трибунах трека, на разные голоса весело лаяли собаки, слабый ветерок с Темзы пошевеливал разноцветные флаги. Атмосфера была приподнятой и чуть наэлектризованной, атмосферой праздника и состязаний.
Стено отсеялась после второго предварительного этапа. Бело-рыжая Эвриала, как и планировалось, вошла в пятёрку финалистов. Знатоки слегка недоумевали, перебрасывались репликами:
– Чья собака? Ричарда Стэнфорда? А, как же, молодой граф из Йоркшира… Виконт Тексуорт с симпатией отзывался о нём.
– Отличная собака, и кто у графа тренером? Как, сам Сэлтрик? Который тренирует Баядерку сэра Чарльза? Забавно, ведь Баядерка Тексуорта тоже в финале. И Диана сэра Роджера…
– Да, Саймон Селтрик. Надо же, молодой граф не жалеет средств, тренер из самых дорогих! Финал обещает стать интересным, эта – как её? – Мэври… гала? Феври… Не выговоришь, право слово! Сандерсон? Это известный промышленник, у него сталелитейная компания в Шеффилде. О, вспомнил! Эвриала! Нет, что ни говорите, а очень, очень неплоха…
– Бог мой, что за кличка! Граф несколько эксцентричен, не находите? Но его собачка может преподнести сюрприз! Стеллу лорда Кленвилла она, пожалуй, обойдёт. А как бы и не Диану! На кого будете ставить, сэр Эмброуз? А вы, миссис Рэйфл? О, милая Пэгги, вы всегда любили рискнуть! Нет, выше третьего места собаке Стэнфорда не подняться. Поверьте моему опыту. Да и то если повезёт. Правда, Стелла, как мне кажется, выглядит усталой. Я? Ещё не решил. Наверное, на Гортензию мистера Сандерсона. Смотрите, какие мощные задние лапы!
– Стэнфорд? Я знал его отца, он был военным. Насколько я помню, у графа Уильяма был и старший сын…
За полчаса до начала финального забега Ричард подозвал к себе своего личного секретаря.
– Джон, я просил вас узнать, каков уровень ставок, принимаемых тотализатором на Эвриалу.
– Да, сэр. Я узнал. На выигрыш вашей собаки ставят в среднем один к пяти. На то, что Эвриала войдёт в тройку призёров, – один к одному. Фавориткой считают Гортензию и Баядерку. Ваша собака, сэр, не бежала с ними на предварительных этапах.
– Верно. И это очень хорошо, что не бежала. А вот у Дианы она уже выигрывала. Один к пяти? Превосходно. Возьмите полторы тысячи фунтов, Джон.
Ричард протянул Джону Киттингу внушительную пачку денег.
– Сэр?!
– Слушайте внимательно и выполняйте точно. Сейчас вы поставите эти деньги на победу нашей Эвриалы. Обратитесь к букмекерам Тимоти Гринэйджа, вон, справа я вижу эмблему его конторы. Естественно, ставку вы должны сделать от своего имени и официально подтвердить у шеф-распорядителя. Не стоит так волноваться, мистер Киттинг. О том, что вы служите у меня, никому здесь не известно.
– Сэр Ричард, позвольте заметить, – в голосе Киттинга слышались нотки озабоченности и тревоги, – что эта сумма весьма велика! Вы настолько уверены в победе? Я понимаю, вы увлечены, н-но…
Стэнфорд весело рассмеялся.
– Иными словами, вы, Джон, обеспокоены: не охватил ли вашего хозяина угар азарта? Не закружилась ли у меня голова? Я угадал? Отвечаю: не закружилась. Я бы поставил на выигрыш втрое большую сумму, но тогда мы обвалим тотализатор, ставки пойдут вниз. Полторы тысячи – это максимум, который мы можем себе позволить. Выполняйте, мистер Киттинг. Думать и планировать предоставьте мне.
– Слушаюсь, сэр!
…Суммарно Ричард получил с поклонников собачьих бегов более десяти тысяч. 3150 фунтов как первый приз и 7500 фунтов как выигрыш Киттинга в тотализаторе.
Дик остался доволен, но решил подобных «подвигов» пока не повторять. Особенно Ричарда радовало то, что «Tide» успешно прошёл ещё одно испытание. Хорошо было и то, что круг его знакомств продолжал расширяться. Брикстонская победа немало способствовала этому. Ведь даже «Кроникл» посвятила неожиданному выигрышу новичка небольшую заметку.
Ричард Стэнфорд постепенно, шаг за шагом, становился своим в среде столичной золотой молодёжи, отпрысков старинных аристократических родов и наследников крупных буржуа. Его добрыми знакомыми стали Дэниэл Каптерблейк, сын виконта Лонсдейла из Нортгемптона, Фредерик Тренуордрайт, юный барон из Сомерсета и целый ряд других молодых людей из высшего общества. Все они были на три – пять лет старше Стэнфорда, но эта возрастная разница совершенно не ощущалась. Ричард по-прежнему выглядел старше своих лет, о его внутреннем мире и вовсе говорить нечего.
Дик сделался завзятым театралом. В компании своих новых приятелей он посещал спектакли Ковент-Гарденского и Друри-Лейнского театров, Лицеум, Итальянскую оперу… Он неплохо играл в крокет и гольф, трижды принимал участие в командных состязаниях по гребле, защищая цвета клуба Брукса. Словом, граф Ричард Стэнфорд вёл светскую жизнь. И ждал своего шанса.
За развлечениями и новыми знакомствами Ричард отнюдь не забывал о самообразовании и работе в своей лаборатории. Сумма его знаний, способность проникать во внутреннюю сущность веществ и понимание сложной механики работы человеческого организма росли от месяца к месяцу. Совершенствовалось и мастерство экспериментатора. Стэнфорд не делал секрета из своих занятий практическим естествознанием, своего интереса к науке. В его новом кругу общения к такому увлечению молодого графа относились с уважением.
Здесь необходимо сделать некоторые пояснения.
Ричарду Стэнфорду повезло в том, что он родился в Англии! В любой другой европейской стране аристократ, человек из общества, серьёзно интересующийся наукой и занимающийся практическими исследованиями, оказался бы белой вороной. Очень трудно представить себе испанского гранда, прусского юнкера, пэра Франции или русского боярина работающими в лаборатории и пытающимися постигнуть тайны строения вещества. Исключения, конечно же, бывали, но крайне редко. И такие люди вызывали опасливое, настороженное недоумение, вплоть до того, что их считали не совсем нормальными. Военная служба, дипломатическое поприще, в крайнем случае карьера юриста – вот освящённые традицией пути молодых аристократов на континенте. Медициной же и естественными науками занимались в Средние века всё больше монахи, а в новое время – представители третьего сословия. Но чтобы кто-то из настоящей наследной знати занимался столь низменными предметами, с одной стороны подозрительно попахивающими колдовством, а с другой – граничащими с ремеслом цирюльника… Это сочли бы экстравагантностью на грани неприличия.
Не то в Англии! Среди естествоиспытателей, прославивших британскую науку, аристократы не были редкостью. И какие аристократы! Сэр Френсис Бэкон, лорд Верлам, творец и идеолог научной методологии; сэр Джон Кемпбелл, лорд Гринвич, блестящий механик, оптик и астроном, создатель прославленной на весь мир обсерватории; сэр Исаак Ньютон; сэр Хемфри Дэви; сэр Джон Кавендиш… Какие имена!
Кстати сказать, «Белокурая Бесс» – Елизавета Тюдор, которая в конце XVI века учредила Королевское Общество, по сути дела британскую Академию, сама была для своего времени отлично образована, интересовалась алхимией, медициной и не чуждалась научных досугов.
Сейчас, спустя три столетия, президентом Королевского Общества был ещё один потомок древнего аристократического рода, превосходный физик сэр Джордж Гилберт Томпсон, лорд Кельвин. Это в его честь названа абсолютная температурная шкала.
Дик побывал на нескольких заседаниях химической и физиологической секций Королевского Общества, он даже встретился с самим лордом Кельвином, мощным стариком с львиной гривой седых волос и проницательным взглядом. Они говорили более часа, и Джи-Джи, как называли маститого физика ученики, был совершенно очарован своим молодым собеседником и даже предложил ему место ассистента в своей лаборатории. Ричард вежливо поблагодарил и отказался. Он слишком ценил свою свободу, да и экспериментальная физика лежала несколько в стороне от его интересов.
Седьмого февраля девяносто третьего года Ричард Стэнфорд отпраздновал в кругу новых друзей своё восемнадцатилетие. А через неделю, в день святого Валентина, у него состоялся очень любопытный разговор.
Дэниэл Каптерблейк пригласил Ричарда отужинать вместе в трактирчике «Корона и Скипетр» на Гровенор-сквер. Стэнфорд принял приглашение, общество Дэниэла было ему приятно. Старшему сыну виконта Лонсдейла недавно исполнилось двадцать пять лет. Высокий и стройный блондин, с большими карими глазами, в которых светился немного ленивый ум и читалось чуть мечтательное настроение, не оставляющее Дэниэла. Не сказать, чтобы писаный красавчик, но редкостно симпатичен! При этом чувствовалось в его внешности что-то немного детское, точнее мальчишеское, и это «что-то» придавало ему дополнительное обаяние. Есть такие люди, с которыми даже поскандалить приятно…
За свои двадцать пять лет где только Дэниэл не успел побывать, чем только не успел позаниматься! Каптерблейка отличала исключительная живость характера и некоторый здоровый авантюризм, в родном Нортгемптоне ему не сиделось. Ещё мальчиком он сопровождал отца в поездке по Вест-Индии, в двадцать лет охотился на львов и кафрских буйволов в Центральной Африке, затем объездил почти всю континентальную Европу. Он был отличным рассказчиком, и Ричард любил слушать рассказы Каптерблейка, сам Дик до сих пор не покидал родного острова.
Дэниэл Каптерблейк получил отличное образование, он с блеском окончил Вестминстерскую школу, как «королевский стипендиат», а такая привилегия даётся немногим. Он изучал международное право и готовился к дипломатической карьере, уже успел обзавестись весьма перспективными знакомствами как в правящем Сент-Джеймсском кабинете, так и среди лидеров оппозиции.
Всё в его жизни было бы замечательно, только вот отец Дэниэла, сэр Невилл Каптерблейк, виконт Лонсдейл, был человеком старого закала, да к тому же весьма скуповатым, а жизнь в столице, как уже замечалось, дорога, особенно для молодого аристократа. Чтобы справиться с финансовыми трудностями, Дэниэл попытался играть на бирже, но ему фатально не везло. Каптерблейк залез в солидные долги, положение его стало, деликатно выражаясь, не слишком приятным. Кстати, долговые тюрьмы были отменены парламентским биллем и указом королевы лишь десятью годами ранее…
Ричард и Дэниэл сидели за столиком «Короны и Скипетра», они уже отужинали в чисто британском стиле: свиной грудинкой с яичницей, и теперь неторопливо беседовали о всяких пустяках. Дэниэл, заказавший бутылку хереса за шестнадцать шиллингов, медленно потягивал вино и курил трубку. Перед Стэнфордом стояла пинтовая кружка подогретого портера с тмином, корицей и гвоздикой, более крепких напитков Ричард не пил. К табаку Дик также не пристрастился, но запах отличного греческого «Месаксуди», который курил Каптерблейк, был ему приятен.
– День святого Валентина, – уныло произнёс Дэниэл, – день всех влюблённых. Век бы его не видать!
– Что так, Дэнни? Отчего столь похоронный тон? – удивлённо поднял брови Ричард. – Ваша симпатия не отвечает вам взаимностью?
– Вот-вот! Видели бы вы эту симпатию, Дик! Страшна, как смертный грех, и глупа, как курица. Но, что самое интересное, выходить за меня замуж не торопится, несмотря на все мои усилия. И не только мои.
– Гм-м-м… – протянул Стэнфорд. – Я чего-то не понимаю. Зачем вам такое чудо природы? Неужто долг чести? Я как-то слабо представляю вас в образе этакого Ловеласа, соблазнителя невинных девиц. Кто она?
– Какой там долг чести! – махнул рукой Дэниэл. – Элизабет Снодерграсс.
– Постойте, дочка Джеймса Снодерграсса? Банкира? Денежного мешка?
– Именно. Причём единственная. Старина Джим мечтает, чтобы его внук стал со временем виконтом. Мода такая сейчас среди толстосумов, если вы не знали. Буржуазию потянуло на титулы. Мой отец тоже не против брака, поскольку девушка скромная и из «хорошей семьи», а мне, по его мнению, пора остепениться. Да и приданое за ней папаша Джим даёт… Наше имение в Нортгемптоне приносит больше убытков, чем доходов, а у меня ведь есть младший брат и две сестры.
– А вы сами, Дэнни?
– Что я? Женитьба на Эллис – единственный способ поправить мои денежные дела. Мои кредиторы, дорогой Дик, не уступают в свирепости нильским крокодилам. И я привык жить на широкую ногу.
– Так в чём проблема? Женитесь… – пожал плечами Стэнфорд.
– Вот в Эллис и проблема! – с досадой произнёс Каптерблейк. – Помолвка состоялась полгода назад, но… Свадьба откладывается! По требованию Эллис, представьте. Я-то уж настроился, это, Дикки, как вырвать зуб: когда решился, лучше не откладывать. И вдруг выясняется, что она, видите ли, не уверена в достаточной силе своих чувств! А также моих – здесь она, кстати, права. Я же говорил, девица глупа как пробка, да к тому же начиталась романтической дури в стиле Виктора Гюго и Жорж Санд. Терпеть не могу французских писак. Есть ещё какой-то русский, как его? Джон Тугжевьев?.. Варварская фамилия. Я бы парламентским указом запретил переводить на добрый английский язык всякий континентальный бред. Да плюс ещё воспитана Бэсси в строгом методистском духе, вот и представьте, что в сумме получилось. Боюсь, что силу чувств она будет проверять года три, а деньги мне нужны срочно, и как нужны! Нет бы папаше стукнуть кулаком по столу, да где там! Банкир на свою любимицу чуть не молится, все прихоти Бэсси – это закон. Вот я и жду у моря погоды. Какой тут, к морскому чёрту, Валентинов день! Одно расстройство.
Дэниэл Каптерблейк выпил стакан хереса, глубоко затянулся, окутавшись ароматным дымом «Месаксуди». Кстати, стоил греческий табак по пятнадцать пенсов за унцию… Да, экономить старший сын виконта Лонсдейла явно не привык.
Стэнфорд сочувственно, хоть несколько насмешливо, улыбнулся приятелю.
– Я бы, ради пользы дела, соблазнил крошку Элизабет, тогда бы она поторопилась, – продолжил свои ламентации Дэниэл. – Самое бы простое и надёжное, чтобы ей деваться некуда было. Порыв безумной страсти, то да сё… Какие ещё проверки нужны, не так ли?! Беда в том, что как мужчину она меня совершенно не привлекает! А некоторые проявления м-м… скажем так, пылких чувств сымитировать невозможно, чёрт побери нашу физиологию. Дамам в этом отношении проще.
Вид у Каптерблейка сделался слегка смущённый, как у наследного принца, которого вдруг застукали в низкопробном борделе. Ничего особенного, вообще говоря. Но… Неловко как-то.
– Опозоришься ещё в самый интересный момент! – вздохнул Дэниэл. – Да и пойди добейся от Эллис интересного момента и порыва безумной страсти, если она от природы холодна, как исландская селёдка. Эх, достать бы какое-нибудь волшебное средство, как в старинных сказках. Приворотное зелье шотландских колдуний. Чтобы нас… э-э… неудержимо бросило в объятия друг друга. Что-то я разоткровенничался с вами, Дик!
– Средство, говорите? – переспросил Стэнфорд чуть изменившимся голосом. – Зелье волшебное? Гм-м…
Некоторое время Ричард молча потягивал свой портер, рассеянно насвистывая мотивчик шотландской песенки «За счастье прежних дней». Молчал и Дэниэл, предаваясь своим невесёлым размышлениям.
– А ведь я, пожалуй, помогу вам, Дэнни, – сказал Дик. – Будет вам приворотное средство. Не хуже, чем у древних колдуний!
– Вы шутите?
– Нисколько.
Действительно, Стэнфорд не шутил. Задача неожиданно увлекла его. Ричард знал, что в мире, скажем, насекомых различные химические вещества очень сильно влияют на половое поведение. Среди высших животных, особенно хищников, такое тоже не редкость, а скорее правило! Тут и гормональные перестройки в половом цикле, и выделения специальных пахучих желёз… Да, половое влечение можно искусственно подхлёстывать, пришпоривать извне, и то, что рассказывают о тех же самых приворотных зельях, не совсем сказки. Особый интерес задаче придавало то, что Стэнфорд хотел создать свой любовный эликсир под конкретных людей, под Дэниэла Каптерблейка и Элизабет Снодерграсс!
На этот раз Ричард не искал некое природное вещество, приём которого вызвал бы неудержимую вспышку страсти. Такие вещества и без того есть в человеческом организме, и у мужчин и у женщин. Нужно только выпустить их на свободу, добиться гормонального всплеска в нужный момент. И тогда Элизабет неудержимо повлечёт к жениху! А Дэниэла Каптерблейка, соответственно, к ней! А затем пожар должен погаснуть, потому что продолжительное время выдерживать такой накал влечения человек не сможет, это слишком опасно.
У людей, пылко любящих друг друга, такой залповый выброс половых гормонов происходит спонтанно, именно под влиянием чувства, особенно если оно взаимно. Паоло и Франческа, Тристан и Изольда, Леандр и Геро, прочие прославленные любовники одним своим видом, голосом, прикосновением, запахом своей кожи вызывали у партнёра этакий взрыв, направленный вовнутрь! И в таких случаях сохранять трезвую голову, удерживаться от близости бывало чрезвычайно трудно. Словно бы неодолимая сила бросала мужчину и женщину в объятия друг друга.
Некоторые люди наделены исключительно мощным гормональным аппаратом, им зачастую не так уж важна личность партнёра, было бы это существо противоположного пола. Из таких получаются Донжуаны, Казановы, маркизы Рекамье, Мессалины…
И вот этот хитрый механизм, созданный и отлаженный природой, Стэнфорд хотел научиться запускать искусственно, в нужный момент. И тормозить тоже искусственно. Это был ещё один шаг в избранном Стэнфордом направлении: обрести власть над самыми тонкими человеческими эмоциями. Влиять на душу.
Получилось у Ричарда и на этот раз! Через месяц после разговора в «Короне и Скипетре» он пригласил Дэниэла в Сэвен-Дайелс.
– Неужели подействует? – недоверчиво спросил Каптерблейк, разглядывая склянку с половиной кубического дюйма бесцветной прозрачной жидкости с чуть уловимым запахом корицы.
– Да. Нужно только провести тонкую настройку, – кивнул в ответ Ричард. – Конкретно на вас. И на вашу невесту. Это средство, я назвал его «Стрела Амура», вообще говоря, не избирательно. Действует на всех. Но, чтобы не причинить вам вреда и чтобы Элизабет потянуло не к какому-то абстрактному мужчине, скажем, к камердинеру её папаши, а к вам, и только к вам, необходима небольшая доработка. Для этого я возьму у вас несколько капель крови.
– Бог мой! – Улыбка Дэниэла стала несколько натянутой. Очевидно, что молодому человеку стало немного не по себе. – Вы, наверное, и впрямь колдун, Дик. Я начинаю вас бояться! Всё как в сказках, там тоже кровь нужна. Чёрная магия, право. Вы с нечистой силой не в родстве? Договор подписывать не надо? Кровью?
Стэнфорд рассмеялся:
– Денни, помилосердствуйте, не несите чепухи! Никакой магии. Наука, не более того.
А всё же слова Каптерблейка неприятно царапнули Ричарда.
– Добавите пару капель в вино, – сказал он через два часа, протягивая Каптерблейку «настроенный» препарат. – Подобные средства, афродизиаки, вообще говоря, с незапамятных времён известны и обычно применялись именно с вином. Скажем, настои мандрагоры, «Адамовой головы»… Что, не приходилось слышать? А ведь даже в Библии упоминается. Но такого сильного, как моя «Стрела», поверьте, не было. Думаю, что знаменитые куртизанки прошлого не пожалели бы за мой эликсир никаких денег.
– Дикки, но… как же так? Я мужчина, Бесс – девица, а вы говорите, что ваш препарат подействует на нас одновременно?
Стэнфорд досадливо поморщился:
– Дэниэл, не объяснять же мне вам в подробностях, что такое гипофиз. Я, кстати, сам этого до конца не понимаю. «Стрела» попадёт именно туда, в эту железу, растормозит его. И у вас, и у Элизабет. Только отклик будет разным. Таким, как нужно.
– И как долго продлится этот… отклик?
– Часа три-четыре. А затем всё войдёт в нормальное русло.
– И на это время мы с Бесс в некотором роде сойдём с ума?
– Вот-вот. В некотором роде. Но любовное влечение всегда немного отдаёт умопомешательством, не находите?
Ричард тяжело вздохнул, вспомнив мать, Ральфа, Питера…
– Я благодарен вам, Дик, – чуть смущённо произнёс Каптерблейк. – И всё же… Порой мне кажется, что вы старше меня лет на тридцать. Право, я стал немного бояться вас.
– Ничего, это пройдёт. Желаю вам успеха, с нетерпением буду ждать приглашения на вашу свадьбу. Что до благодарности… Мы ещё вернёмся к этому вопросу, Денни. По крайней мере, вы подробно расскажете мне о том, как подействовала на вас «Стрела». На вас и на Элизабет.
Взгляд, которым Ричард Стэнфорд проводил Дэниэла Каптерблейка, был холодным и пронзительным.
Где-то на самом краю сознания Ричарда Стэнфорда продолжал звучать шуточный с виду вопрос приятеля: «Вы с нечистой силой не в родстве?»

Глава 13

Ещё через два месяца, в конце мая Элизабет Снодерграсс вышла замуж за Дэниэла Каптерблейка. Чуть раньше Дэниэл поделился с Ричардом своими впечатлениями от «Стрелы Амура». Те ещё впечатления оказались! Пикантные подробности Стэнфорда не интересовали, но и без них было что послушать. Если коротко, то любовный эликсир, изготовленный Диком, сработал, как было задумано, Ричард мог гордиться собой и своим мастерством. Он и гордился, но мысль Стэнфорда работала и в чисто практическом направлении.
В тоне Каптерблейка, когда он беседовал с Ричардом, чувствовалось несколько опасливое уважение.
– Я весьма обязан вам, Ричард, – сказал Дэниэл. – Мне бы хотелось как-то отблагодарить вас.
Ричард Стэнфорд спокойно и пристально посмотрел на взволнованного приятеля.
– Вот как? Отблагодарить? Что ж, это в ваших силах, Денни. Видите ли, больше всего на свете я ценю свою свободу. А свободу дают деньги, кому, как не вам, это прекрасно известно? Не могу сказать, чтобы я сидел на финансовой мели, но мне нужны значительно более солидные средства, чем те, которыми я располагаю.
– О! Теперь я богатый человек. Может быть, вы согласитесь взять у меня некоторую сумму?
– У вас – нет, – отрицательно покачал головой Стэнфорд. – Ни фартинга. Это шло бы вразрез с моими принципами. Не вы обратились ко мне за помощью, я сам предложил её вам. А вот у кого-то другого… Пожалуй.
Каптерблейк удивлённо поднял брови:
– Я что-то не совсем вас понимаю…
– Сейчас поймёте. Само собой, что как джентльмен и ваш приятель я буду хранить молчание о своей скромной помощи в разрешении вашей проблемы. Я ещё два месяца назад обещал вам это. Но! Вы-то не связаны подобными обязательствами. Я понимаю, что вы тоже не будете трубить о своей любовной победе на всех углах. Да этого и не нужно. Однако завуалированные упоминания, намёки, сделанные в нашем кругу… Помните, вы называли меня колдуном, чернокнижником и чуть ли не пособником нечистой силы? Так вот, я был бы не против с вашей подачи приобрести подобную репутацию среди наших общих знакомых. Не перебивайте! Я же говорил вам, что мой препарат неспецифичен, именно поэтому потребовалась его доводка, настройка на вас. А раз неспецифичен, то может подействовать и на других людей! Ведь проблемы, аналогичные вашей, особенно в плане чистой физиологии, возникают достаточно часто. Скажем, у пожилых мужчин, которые бы очень не прочь ещё… гм-м-м… скажем так, порадоваться жизни, но вот силы не позволяют. Вот и тратят бедняги свои деньги на всякие шарлатанские снадобья вроде толчёного рога носорога или тигриной желчи. Ещё и последнее здоровье теряют. Я же гарантировал бы результат. И конфиденциальность, а это в подобных случаях немаловажно. Или взять некоторых леди, которые, по вашему образному выражению, холоднее исландской селёдки и для которых исполнение супружеских обязанностей – тяжкий крест. Им тоже можно было бы… поспособствовать изменить своё отношение к этой стороне человеческой жизни… Ведь не давать же мне объявления в «Таймс» или «Монинг Пост», что я могу помочь всем этим людям? Неправильно поймут. Словом, нужна тонкая, ненавязчивая и адресная реклама. Предназначенная отнюдь не для всех, а лишь для людей из общества. Я выражаюсь достаточно ясно?
– Ха-ха-ха, – рассмеялся Дэниэл. – И вы хотите, чтобы я оказал вам услуги рекламного агента? А что? Это даже любопытно, чёрт возьми! Я с ходу могу назвать вам парочку потенциальных клиентов. Как раз из числа молодящихся старцев. Норман Джекобсон, к примеру. Рассказывают, что ещё лет десять назад он слыл заядлым сердцеедом, а вот теперь… Да тот же сэр Чарльз, ваш добрый знакомый, любитель собачьих бегов. Я-то знаю, что в супружеской жизни… То самое, с исландской рыбиной. Впрочем, молчу! А вот намекнуть Тексуорту, что вы можете ему помочь… Я ведь уверен – можете.
– Правильно уверены. Важна не столько реклама, в прямом и грубом смысле слова. Именно репутация этакого волшебника. Слухи. Ореол тайны. Заметьте, «Стрела» – это далеко не всё, что я мог бы предложить. Даже, пожалуй, не главное. У многих людей есть тайные, тщательно скрываемые пороки, от которых они бы не прочь избавиться. Но не могут. То же пьянство. Или пристрастие к разного рода наркотикам. Вот вы лучше меня знаете молодого Фредерика Тенуордрайта. Мне кажется, что он пристрастился к кокаину.
Ничего Дику не казалось, он знал точно. Просто видел, подобные пристрастия давно стали для него легко заметны.
– Как ни печально, вы правы, – согласился Каптерблейк. – Хотел бы я знать, как вы догадались об этом. Фредди тщательно скрывает своё пристрастие к кокаину. Но для многих это не секрет. Я давненько знаю Тенуордрайта, он всегда был невоздержанным. Только лучше бы он напивался до чёртиков, как пять лет назад, чем этот проклятый порошок. Откуда, милосердный Боже, взялась нам на голову такая пакость?!
– Из Южной Америки, если вы не знали, – сухо усмехнулся Стэнфорд. – Не в том суть. Я, пожалуй, мог бы помочь Фредерику. При условии, что он сам захотел бы избавиться от пагубного влечения. И не только ему. И не только с кокаином. Вы верите мне, Дэниэл?
– Представьте, верю. Сам не знаю почему. Хоть от этого мне становится и вовсе жутковато. А раз верю, то вполне искренне, следовательно, весьма убедительно, начну создавать вам соответствующую репутацию. Да-да, колдуна и чернокнижника от науки. Хотел бы я знать, как вы собираетесь добиться столь впечатляющих результатов…
– С каких это пор вас стали интересовать технические подробности? – В голосе Стэнфорда прозвучала нескрываемая ирония. – Как-нибудь добьюсь. Вся наша жизнь стоит на «как-нибудь». Боюсь, что более детально разъяснить вам свои методики я не смогу. Да и стоит ли?
Эти слова прозвучали довольно жёстко, в подтексте явственно слышалось: «Потому что вы, Дэниэл, недостаточно образованны для моих пояснений!»
Сейчас Ричард нисколько не сомневался в своих силах, но он считал полезным пресекать такого рода сомнения, если они возникали у других.
Каптерблейк только плечами смущённо пожал. Добрейший Дэниэл ничуть не преувеличивал, когда говорил, что с некоторых пор в обществе Ричарда Стэнфорда ему становится жутковато. Этот юноша, который был почти на семь лет младше, – а в таком возрасте это немало! – подавлял Каптерблейка. Своей энергией, напором, серьёзностью. Своими таинственными знаниями и умениями. Своей практической хваткой, точной расчётливостью. Интересно, что Дэниэл Каптерблейк не допускал даже и мысли, что занятие, которым его странный приятель хочет улучшить своё материальное положение, вовсе не по его части или что в этом занятии есть что-то недостойное либо смешное. Да, старший сын виконта Лонсдейла смутно догадывался, с каким необыкновенным человеком свела его прихотливая судьба.
«Чем-то он напоминает людей Возрождения, – думал Каптерблейк, глядя в глаза Ричарда. – Блестящий и опасный. Такими были мэтр Амбруаз Паре, Тихо де Браге, Александр Борджиа… Притом я же чувствую, что в глубине души он романтик. Но вот чего бы я точно не хотел, так это иметь Стэнфорда в числе врагов. Боже упаси!»
А Ричард думал о том, что Каптерблейк дал ему неожиданно точное определение: чернокнижник от науки. Так оно и есть: его всегда привлекала тайная, эзотерическая сторона познания, недоступная другим. Алхимики, медики, астрологи прошлого были в чём-то ближе Стэнфорду, чем современники, хоть в методическом отношении Дик далеко обогнал естествоиспытателей своего времени. Конечно же, он говорил Дэниэлу далеко не всё, его истинные мотивы были, как всегда, глубже. Деньги? О да! Само собой. И деньги тоже. Но не только. А возможность постановки всё новых и новых экспериментов? Разве это само по себе не награда? А всё более глубокое проникновение в общество тех, кто реально управляет империей? Знакомство с их нравами, их пристрастиями и пороками? Это ведь они станут первой и главной целью воздействия «душевной панацеи», когда он реализует свою главную мечту. Если пытаться изменить людей и общество к лучшему, то нужно влиять на тех, кто стоит во главе человеческого стада. В усиленно расхваливаемую британскую – равно как и любую другую! – демократию, в расцветшие, точно лопух на помойке, благоглупости о народных массах, которые якобы что-то решают, Ричард Стэнфорд не верил совершенно. Что неудивительно для человека его ума, происхождения и воспитания.
Странно другое! Сам будучи блестящим естествоиспытателем-практиком, Стэнфорд точно так же не верил в некую особенную роль науки и техники в последовательном восхождении человечества к сияющим вершинам культуры и цивилизации. Он был убеждённым противником позитивизма, философия Спенсера и Огюста Конта претила ему, казалась безнадёжно плебейской и торгашеской. Само слово «прогресс» в применении к человеческому обществу вызывало у Дика острое отвращение.
В то время – в конце викторианской эпохи, – как ни странно, бытовало очень распространённое и весьма оптимистическое мнение: род человеческий неуклонно движется путём прогресса, правда, не без некоторых потрясений и периодов попятного движения. Прогресса? А в чём он, прогресс? Улучшились ли отношения и взаимопонимание между людьми со времён каменного века? Очень сомнительно, как бы не наоборот! Чтобы убедиться в этом, достаточно раскрытых глаз и ушей да трезвого взгляда на реальность. Наши дальние предки, человекообразные обезьяны, убивали только защищаясь или чтобы утолить голод. Понятия «самоубийство» для них просто не существовало… Но стоило появиться тому, что мы называем «цивилизацией», как такое началось! В чём прогресс? От дубины и кремнёвого топора к луку, стальному мечу, мушкету, пушке, дредноуту, канонерке? Да, здесь прогресс налицо… Или вот, к примеру, можно в считаные секунды связаться из Лондона с любой европейской столицей, даже по дну Атлантического океана проложен телеграфный кабель, теперь доступен и Новый Свет – что с того? Сказать-то, как правило, нечего. Кто сомневается – пусть повнимательнее прочтёт передовицу «Таймс» или «Монд», да любой крупной и респектабельной газеты. А ещё лучше – стенограммы прений палаты общин в «Парламентском курьере». Вот уж где пиршество разума!
Ричард полагал, что лишь одиночки, избранные самим Всевышним, способны изменить жизнь людей к лучшему. Такие, как он сам! Да, подобный образ мыслей можно считать снобизмом, и всё же есть в нём немалое рациональное зерно.
Из рассказов отца Ричард знал: в Индии до сей поры существуют неприкасаемые, самая низшая каста, презираемые до такой степени, что даже коснуться их пальцем или обратиться к ним считается непростительным грехом.
В Англии, Франции, Америке, в любой стране мира тоже есть свои неприкасаемые. Но на другом полюсе общества, то есть наверху: это все люди, близкие к власти, если уже не обладающие ею.
И сколько бы ни твердили о демократии и равенстве, хотя бы юридическом, остаётся фактом, что на несколько сотен или тысяч человек, которые занимаются политикой, управлением, владеют крупными состояниями, общие для всех остальных граждан законы не распространяются. На протяжении человеческой истории подобное деление существовало всегда, и, видимо, пребудет вовеки.
Дик считал такой порядок вещей совершенно разумным и справедливым, но он не любил останавливаться на полпути. Поэтому Стэнфорд делал далеко идущий вывод: на несколько десятков или, скорее, единиц, отмеченных Всевышним, точно так же не распространяются общепринятые нравственные законы. У них своя мораль!
Бесспорно, с такой точкой зрения можно не соглашаться, но ей не откажешь во внутренней логике, последовательности и завершённости. Не сказать, кстати, чтобы она была особо оригинальна. Познакомься Ричард Стэнфорд с трудами немца Фридриха Ницше и романами русского писателя Теодора с непроизносимой фамилией До-сто-ев-ский, он нашёл бы там много созвучного своим рассуждениям!
Размышления Ричарда прервал Каптерблейк.
– А знаете, Дикки, – задумчиво произнёс он, – стоит вам несколько раз добиться успеха, и никакая реклама вам уже не понадобится. Среди тех, кого вы называете нашим кругом общения, всякого рода слухи распространяются со скоростью лесного пожара. Особенно если они связаны с чем-то мистическим, таинственным и оккультным. Мода сейчас такая. Наши благородные леди по любви к пересудам дадут сто очков вперёд сельским кумушкам из моего родного Нортгемптона.
– Вот и превосходно, – откликнулся Ричард, холодно улыбнувшись. – Успехи будут, не сомневайтесь. Особенно если поначалу вы, Денни, немного мне поможете.
«Интересно, о чём он думал под конец нашего разговора, когда надолго замолчал? Уж только не о деньгах! – размышлял Дэниэл Каптерблейк, шагая по весеннему Лондону. – Странное у него было лицо. В сущности, что я знаю о Дике Стэнфорде? Почти ничего. Да, он прекрасно держится, у него превосходные манеры, он вежлив, несомненно, очень умён. Доброжелателен, порой даже весел. Только вот на всём его поведении словно бы лежит какая-то непонятная тень. Мне приходилось знавать людей, которые побывали в тюрьме, перенесли тяжкий личный удар, смерть самых близких людей, опасную болезнь, кораблекрушение… Я слышал о тех, кто ради сохранения собственной жизни убивал других людей, порой беззащитных. Пережитое накладывает на них своего рода неизгладимую печать, которая и остаётся до самой смерти. Вот что-то подобное мерещится мне в Стэнфорде. Навести о Ричарде некоторые справки? Нет, что-то не хочется мне этого делать. У валлийцев есть хорошая пословица: не буди спящую собаку. Я помогу Стэнфорду. Но впредь… Впредь постараюсь держаться от него подальше. Не стоит врать самому себе: я откровенно побаиваюсь Ричарда Стэнфорда».
Следует отдать Дэниэлу Каптерблейку должное: он оказался наблюдательным человеком и талантливым интуитивным психологом…
Очередной замысел Ричарда реализовался легко и просто. Уже через полгода после свадьбы Каптерблейка о Дике начали говорить, точнее, перешёптываться в модных клубах, салонах, на раутах и приёмах. Сила молвы проявила себя во всём блеске.
«…Вы слышали? Этот Ричард Стэнфорд… Да, тот, который выиграл прошлогодний Брикстон… Загадочный молодой человек! Про него рассказывают всякие необыкновенные вещи… Строго между нами… Старый герцог Норман обратился к нему с… Так вот, теперь сэра Нормана не узнать! У него в любовницах сама Китти Кольсринг, представляете?! Это в его-то возрасте! Нет, право, даже завидно».
«– Новости? Да какие у нас новости… Вот, разве что Джерри Хитстон бросил пить. Торжественно об этом заявил.
– Это какой Хитстон? Сынок скотопромышленника из Мидлсекса? Так я его не хуже вашего знаю. Опять бросил? Однако… Третий раз за этот год. На новость, пожалуй, не тянет.
– Потянет, когда он начнёт сызнова, сорвётся в очередной раз. Тут точно без новостей и сенсаций не обойдётся. С членовредительским уклоном. Правда, говорят, что его папаша, – а там денег несчитано! – заплатил кругленькую сумму Стэнфорду. Чтобы тот проделал что-то с непутёвым сыночком и Джерри на спиртное смотреть бы не мог. А об этом самом Стэнфорде такое рассказывают!.. Кудесник, алхимик. Вроде бы познал тайную мудрость друидов.
– Да где б он их нашёл?
– Кого?
– Друидов.
– Вот уж не знаю. Но слухи такие ходят. Может, не друидов. Может, египетских жрецов. Или ещё кого. А только дыма без огня не бывает, дружище. Мне, скажу честно, стало любопытно. Надо бы сойтись со Стэнфордом поближе. А то такая скука…»
Были и разговоры куда более серьёзные. Так, например, в закрытом для посторонних клубе Трайдуэй, признанном оплоте самых состоятельных в Англии банкиров и промышленных тузов, беседовали в конце сентября два пожилых джентльмена.
– …Да, вас верно информировали. Мне рекомендовал этого странного молодого человека мистер Ирвинг. А ему, в свою очередь, виконт Тексуорт. Да, тот самый, завзятый собачник.
– И что же? – Президент клуба Соломон Овертон, входящий в пятёрку богатейших людей империи, пристально посмотрел на своего vis-à-vis, Сэмвиэла Мейплсона, человека тоже, мягко выражаясь, не бедного. – Стэнфорд действительно помог вам?
– Пожалуй, да. Но вот затем… Его манеры! Он пытался держаться со мной совершенно на равных! Мало того, что я выписал ему чек на пять тысяч фунтов, так он ещё чуть ли не потребовал у меня рекомендацию для получения членского билета нашего клуба! При этом утверждал, что сейчас является лучшим химиком Англии, каково? Лучшим фармацевтом! Ведь совершеннейший мальчишка! Пытался пустить мне пыль в глаза, упоминал о древности своего рода и прочее…
Мейплсон, дед которого был угольщиком в Уайтчепле, а отец держал ссудную кассу, возмущённо фыркнул.
– Только молодым людям присуще так выпячивать собственные достоинства, неважно – истинные или мнимые, – поучающим тоном не сказал, а вымолвил Мейплсон. – Почему? Да потому что молодёжь не всегда уверена в том, какое место занимает в этом мире.
– А вы, значит, уверены? – спросил Соломон Овертон, стараясь скрыть насмешку.
– Я? О да! Конечно.
«Что же вы дурак-то какой?» – подумал про себя Соломон Овертон, президент клуба Трайдуэй, а вслух сказал:
– Тогда мне остаётся только позавидовать вам. Я вот такой уверенностью похвастать не могу, – и улыбнулся своей знаменитой елейной улыбочкой, от которой выражение его лица становилось редкостно глупым.
Для себя Овертон твёрдо решил, что непременно разыщет Ричарда Стэнфорда и сам предложит ему членство в клубе. А если о таком зайдёт речь, то и беспроцентную долговременную ссуду. На сумму в пределах пятидесяти тысяч. Это может стать неплохим вложением капитала.
Запах наживы мистер Овертон чуял безошибочно. Мейплсон, конечно же, чванливый и жадный глупец, но сам-то Соломон Овертон не таков!
«Мальчишка? – думалось ему. – Однако проблема у старины Сэма была совсем не детская. Посмотрим, что со временем вырастет из этого мальчишки! Он может и мне очень пригодиться. Неплохо бы его приручить. Отличный химик? Мне бы очень не помешал ручной химик и фармацевт, тем более отличный».
Благостно-туповатое выражение лица, столь присущее мистеру Овертону, было прекрасно вылепленной маской, под которой скрывалось… что?
Нехилый набор ингредиентов скрывался: острый как бритва ум, дьявольская хитрость, превосходное знание людской натуры, громадный, очень специфический опыт и полное презрение к тому, что называется моральными нормами. Вот только мысль «приручить» Ричарда Стэнфорда оказалась, как выяснится несколько позже, не слишком удачной. Дорого, очень дорого обойдётся она мистеру Овертону… У Дика с моральными нормами тоже непростые отношения были!
Ричард Стэнфорд быстро становился весьма популярен в узком кругу лондонской элиты. За помощь, которую он оказывал, Дик брал дорого. Очень дорого! Его клиентуру это отнюдь не отпугивало, напротив, вызывало почтительное уважение. Раз в ход идут такие деньги, значит, всё будет сделано серьёзно, без дураков. Дик в психологии богатых людей разбирался очень неплохо!
Словом, не прошло и года со дня достопамятного разговора в «Короне и Скипетре», как Ричард Стэнфорд не только расплатился с банком по ссуде, но и утроил своё состояние. Теперь на его счету было более шестидесяти тысяч фунтов стерлингов и, что самое главное, он с лёгкостью мог заработать ещё столько же, его известность возрастала. И в начале марта девяносто четвёртого года Ричард решил: достаточно.
«Ещё одна задача выполнена, – говорил он себе, – а зарабатывание денег никогда не было моей главной жизненной целью. Тем более должен признаться: это занятие затягивает. Пора отвлечься от практической работы, пора взглянуть на основную проблему с высоты. Я хотел отправиться в путешествие? Прекрасно, теперь у меня есть такая возможность!»
Да, наверное, Стэнфорд мог бы стать выдающимся врачом! Всё, что касалось неврозов, пограничных состояний психики, фобий, навязчивых идей, он, благодаря своим уникальным природным способностям и приобретённому опыту, понимал лучше, чем кто бы то ни было из современников. И у Стэнфорда был инструментарий, позволяющий работать с организмом человека так, как не мог никто.
В двадцатом веке появилась широко распространённая, особенно среди не слишком обременённой образованием и специальными знаниями публики, точка зрения, которую проще всего выразить чисто обывательским: «Друзья! Все болезни от нервов!» Звучит несколько вульгарно, по-простецки, но содержит большую долю истины.
Так вот, Дик уже научился управлять тонкими процессами, происходящими в нервной системе. Фигурально выражаясь, он мог играть на нервах человека, как на струнах, создавая практически любые, порой весьма причудливые мелодии. Если учесть, что и вторая управляющая система организма, связанная с тонкой и сложной химией крови, с гормональной регуляцией, была доступна для воздействия его хитроумных препаратов, то выводы напрашиваются сами собой.
Но Стэнфорд вовсе не хотел становиться врачом, пусть даже и самого высокого класса. Его влекло нечто неизмеримо большее: власть над человеческой душой, а не над телом, желание делать людей лучше. И ключевое слово здесь – власть…
Тогда же, в марте, Ричард повстречал своего старого знакомого.
Поздним вечером Дик возвращался из клуба в свою квартиру на Флит-стрит. Погода была омерзительная: март, вероятно, самый противный в Лондоне месяц.
К вечеру снова пошёл дождь вперемешку с мокрым тяжёлым снегом. Редкие прохожие ёжились от холода, поднимали воротники, жались к стенам домов, прячась от пронизывающего ветра. Было очень скользко, тротуары зеркально блестели свежей наледью, в которой отражались мерцающие огни витрин и уличных фонарей.
– Ричард! Дик! Дикки!
Стэнфорд обернулся. К нему быстрым шагом подходил высокий широкоплечий мужчина в длинном пальто и меховой шотландке на голове.
– Лайонелл? Вы? Здравствуйте, Майк, я рад вас видеть!
– Я тоже очень рад! – Молодое лицо Майкла Лайонелла расцвело широкой улыбкой. – Мы с отцом частенько вспоминали о вас. Может быть, зайдём в «Кота на крыше», там подают превосходный грог со специями. На улице так неуютно, а хотелось бы поговорить. Если вы никуда не торопитесь, Дик.
– Зачем же нам «Кот на крыше», если я живу совсем рядом, – ответно улыбнулся Ричард. – Вот туда и тороплюсь. Давайте поторопимся вместе. Грог сварим сами, специи у меня найдутся. Кстати, кот тоже имеется. Помните Капитана Дрейка, Майк? Что вы делаете в Лондоне, дружище?
Через полчаса они сидели в гостиной Стэнфорда, смотрели на синеватый огонь сгорающего в камине газа и неторопливо беседовали.
– Так что моя мечта начинает сбываться, Дик. Помните, я ещё до вашего отъезда в столицу говорил вам, что хочу посвятить свою жизнь борьбе с преступностью?
– Как же, как же… – Ричард задумчиво кивнул.
– Через год я оканчиваю Высшую Королевскую полицейскую школу! Отец сначала возражал, он хотел, чтобы я стал адвокатом-солиситором, как и он. Но я сумел убедить его. И вот уже полтора года я живу в столице, ведь я приехал в Лондон почти сразу же после вас, Дик. Странно, что мы не встречались до сих пор.
– Чего ж тут странного! Лондон – не Фламборо-Хед. Вы молодчина, Майкл! Аплодирую вашей целеустремлённости и настойчивости. Вы, наверное, один из первых учеников в этой – как вы сказали – высшей полицейской школе?
Только очень изощрённый слух различил бы в тоне Стэнфорда нотки лёгкой добродушной иронии.
– Высшей Королевской! – с гордостью поправил Лайонелл. – Школа создана по указу Её Величества пять лет тому назад. Это на Уайтхолл-Плейс, трёхэтажный особняк, мы там и живём, и учимся. Всего двадцать слушателей, Дик! Первый, вы спросили? Н-ну, уж не последний, это точно!
Глаза сына мистера Генри весело блестели, Майкл был явно доволен своей жизнью, своими успехами, открывающимися перспективами. Кстати сказать, в Англии того времени отношение к профессиональным сыщикам, к полицейским чинам высокого уровня было весьма уважительным. Такой род деятельности считался престижным и почётным. Общественное мнение в Британской империи свято исповедовало принцип: законы нужно исполнять не потому, что они хорошие, а потому что они действующие. Их не обязательно чтить, над ними можно потешаться, их можно даже не очень твёрдо знать, но соблюдать их нужно. И те, кто стоит на страже Закона, заслуживают всяческого почтения.
– На Уайтхолл-Плейс? – Стэнфорд добродушно усмехнулся. – А когда закончите обучение, будете работать в здании по соседству? И кем же?
По соседству, точнее, напротив располагался прославленный Скотланд-Ярд, центр лондонской сыскной полиции.
– О! Только если войду в тройку лучших выпускников своего курса. Тогда сразу помощником инспектора. Я бы очень желал этого!
– Вы войдёте, Майк, – улыбнулся Стэнфорд. – Я в вас верю. Как поживает ваш отец? Право, я соскучился по мистеру Генри.
Майкл нахмурился.
– Последнее время он неважно чувствует себя. Похудел, осунулся… Но к врачам обращаться не желает, как я ни уговариваю. Вы же помните, Ричард, отец всегда не любил медиков и отличался упрямством.
– Возможно, это просто возрастное, – успокаивающе сказал Дик. – Пятьдесят шесть лет, что ни говорите, немало.
Но нехорошее предчувствие кольнуло Стэнфорда в этот момент: всего два года назад мистер Лайонелл выглядел таким здоровяком! Дик был по-своему привязан к Генри Лайонеллу, он ничуть не кривил душой, говоря Майклу, что соскучился по его отцу, который, кстати, до сих пор возглавлял опекунский совет. Мистер Генри был как бы одной из немногих ниточек, связывающих Ричарда с прошлым, с теми днями, когда отец и мать были живы. У Стэнфорда даже мелькнула мысль: не съездить ли в Гулль, чтобы осмотреть отца Майкла. Дик был абсолютно уверен: сейчас, будучи во всеоружии, он в состоянии справиться с любой хворью, лишь бы она не была слишком запущенной.
Однако мысль эта именно что мелькнула и канула в глубины подсознания, словно некая внешняя сила помешала Ричарду додумать её до конца и принять соответствующее решение. Впрочем… Слишком многое удерживало его сейчас в Лондоне, кроме того, он начал интенсивно готовиться к желанному путешествию.
Меж тем, если бы добрый порыв Стэнфорда немедленно попытаться продиагностировать болезнь мистера Генри и помочь ему реализовался, дальнейшая судьба пожилого адвоката, его сына Майкла и самого Дика сложилась бы совсем по-иному…
Ричард Стэнфорд и Майкл Лайонелл, когда-то друзья детства, ещё около двух часов беседовали, вспоминали Фламборо-Хед, делились ближайшими планами. Им было приятно общество друг друга. Они неторопливо потягивали ароматный горячий грог, а за окошками гостиной Стэнфорда буйствовал холодный мартовский ветер, швыряя в стёкла заряды мокрого снега. И в какой-то момент Ричарду показалось, что там, за окнами, есть кто-то живой и злобный, подслушивающий их разговор, подглядывающий за ними… Словно что-то липкое и холодное проползло у Дика между лопатками. Стэнфорд недовольно передёрнул плечами. Неприятное ощущение пропало, беседа продолжалась в том же неспешном, умиротворяющем ритме.
Вскоре Лайонелл стал прощаться с хозяином.
– Благодарю вас за чудесный вечер, Дик! От души желаю, чтобы ваше путешествие оказалось успешным, – с улыбкой произнёс Майкл. – Новые встречи, новые впечатления, новые города и страны… Что может быть интереснее! Хочу надеяться, что, когда вы вернётесь, вы расскажете мне о том, что видели. И о новых идеях, которые придут вам в голову, ведь вы же подлинный философ, я помню!
В последних словах молодого Лайонелла тоже чувствовалась необидная, дружеская улыбка.
– Конечно же, расскажу, Майк! В свою очередь желаю вам, чтобы вы блестяще закончили курс обучения, – тепло ответил Ричард. – И стали отличным сыщиком, грозой преступников.
…Через два года Ричард Стэнфорд и Майкл Лайонелл вспомнят этот мартовский вечер и свои добрые пожелания друг другу. Пожелания сбудутся! Путешествие обогатит Стэнфорда массой новых впечатлений, новых мыслей, новых идей. А приятель его детских лет Майкл Лайонелл станет к тому времени помощником инспектора Скотланд-Ярда и одним из самых многообещающих молодых сыщиков Англии.
С незапамятных времён людям известно: когда желаешь чего-то – пусть самого хорошего! – себе или другому человеку, помни: твои пожелания могут сбыться! Рано или поздно, так или иначе.
И вот этого стоит бояться пуще огня…

Глава 14

Девятнадцатый век заканчивался. Его последнее десятилетие было последним же относительно спокойным десятилетием в Европе. Мелкие локальные конфликты не в счёт, без них никогда не обходилось. Однако пока великие державы предпочитали обмениваться дипломатическими уколами, изящно фехтовать на затупленных спортивных рапирах, а не хвататься за дубины. Создавались самые странные и противоестественные союзы и унии. Император Всероссийский принимал визит президента Республики Франция и, обнажив голову, слушал зовущую к свержению тиранов «Марсельезу»: «Allons enfants de la patrie,//le jour de gloire est arrive!» Никого это не удивляло. Испания заигрывала с Австрией, своим старинным врагом. Английский кабинет пытался заполучить в союзники всё более наглеющий Рейх. В Берлине угрюмо посмеивались и засылали эмиссаров в Санкт-Петербург. В Италии шла вялотекущая гражданская война. Всюду мутили воду назойливые и опасные, как малярийные комары, социалисты, анархисты и прочие «исты» всех мастей и оттенков. Собирались мирные конгрессы и конференции. Все говорили о мире. Все начинали втихомолку готовиться к войне.
Что поделаешь! Как ни печально, но приходится признать: если оставить в покое Царствие Небесное и говорить о реальном земном мире, то в таком мире отказ от применения силы в принципе есть либо лицемерное лукавство, либо преступное недомыслие.
Народы и их правительства относились к соседям с подозрением и недоброжелательством. Ничего не попишешь! Ещё Шопенгауэр за пятьдесят лет до рождения Ричарда Стэнфорда грустно заметил, что каждая нация считает своим долгом издеваться и насмешничать над всеми другими, и все совершенно правы.
При всём том идиллические времена позднего викторианства ещё не закончились и такого понятия, как въездная или транзитная виза, в Европе пока что не существовало. Человек, у которого были достаточные средства и который не нарушал явным образом уголовного законодательства соответствующих стран, мог проехать всю Европу насквозь, от Гибралтара до Уральских гор, от Эдинбурга до Палермо.
Вот в такое время и при таких обстоятельствах начался визит милорда графа Ричарда Стэнфорда на континент.
Англичан на континенте уважали, – британский лев хоть и постарел немного, но не одряхлел, с когтями и зубами у него всё было в полном порядке. Но, уважая, не любили.
Приблизительно в то время появился характерный анекдот, прекрасно выражающий британский, как сейчас принято говорить, менталитет. Приехали как-то английские туристы, скажем, в Германию. И услышали, как кто-то из немцев назвал их иностранцами. Очень возмутились: «Это вы иностранцы, а мы – англичане!»
Так что Ричард Стэнфорд вряд ли мог рассчитывать на распростёртые объятия и букеты роз, если бы не одно «но».
Аристократия, что старая, которая по крови, что новая – денежного мешка, по определению интернациональна. В кругу подлинных хозяев жизни, начиная с определённого уровня, все знают всех и все связаны со всеми ниточками общих интересов. Среди тех, кому Дик за эти полтора года оказал весьма специфические услуги, были весьма серьёзные люди! И Дик получил очень серьёзные рекомендации, адресованные «хозяевам жизни» по ту сторону Ла-Манша. Особенно ему пригодилась одна из них.
К маю девяносто четвёртого года Ричард был уже более трёх месяцев знаком с Соломоном Овертоном, он даже взял предложенную ему беспроцентную ссуду. Мистер Овертон пока что ничего не требовал от Ричарда взамен. Напротив, президент Трайдуэйского клуба старался понравиться молодому Стэнфорду, выказать Ричарду своё хорошее отношение. Приручал, одним словом.
Мистер Овертон знал о ближайших планах Стэнфорда и при одной из встреч поинтересовался: не собирается ли сэр Ричард посетить Австро-Венгрию и её прекрасную столицу – Вену.
– Пожалуй, да, – ответил Дик. – Хоть меня больше интересуют Берлин и Мюнхен.
– Я дам вам рекомендательное письмо к одной очень важной персоне. Франц Фердинанд Габсбург, герцог д'Эсте. Наследник австро-венгерского престола.
– Интересные у вас знакомые, – улыбнулся Стэнфорд.
– Не без того, – спокойно согласился Овертон. – Я ведь почётный член ещё одного клуба – Чарринг-Кросского…
– О! Самый известный охотничий клуб Европы! – удивился Дик. – Плохо представляю вас с ружьём в руках.
– Отчего же? – немного даже обиделся Овертон. – Я превосходно стреляю и очень люблю эту забаву. Конечно, не настолько фанатично, как герцог д'Эсте. Он тоже состоит в Чарринг-Кросском клубе, считается одним из лучших охотников современности. Я познакомился с герцогом двенадцать лет назад, в Андалузии. Мы охотились на горных коз. Ему тогда было столько же лет, сколько вам сейчас…
«Значит, наследник австро-венгерского престола Франц Фердинанд Габсбург – ровесник моему покойному братцу, – быстро подсчитал Ричард, – и сейчас ему тридцать один год».
– Позже мне не раз доводилось охотиться вместе с герцогом д'Эсте, – продолжал Овертон. – Он даже приглашал меня в прошлом году посетить его охотничьи угодья вблизи замка Конопиште. Мы стреляли зубров. Славно провели время!
«Интересно, а зубрам тоже так показалось?» – усмехнулся про себя Стэнфорд.
…Состоявшаяся через три месяца после этого разговора встреча графа Ричарда Стэнфорда с эрцгерцогом – таков официальный титул наследников двойной короны – Францем Фердинандом Габсбургом сыграла такую огромную роль в жизни двух этих людей, что стоит рассказать о последнем немного подробнее. Хоть – вот парадокс! – рассказывать почти нечего, слишком тусклой и серой фигурой был герцог д'Эсте.
История бросает иногда на одно и то же событие, на одну и ту же личность как бы двойной взгляд: предубеждённый – иногда лишь внешне – и объективный – обычно лишь внешне. Действительность чаще всего бывает близка к точке их пересечения.
Франц Фердинанд Габсбург, герцог д'Эсте – фигура нелепая и жалкая, но в то же время и трагическая. Бывают любимцы судьбы, этого человека она люто невзлюбила. Начальник австрийского генерального штаба, барон Конрад фон Гётцендорф, так охарактеризовал своего шефа в мемуарах, вышедших уже после окончания Первой мировой войны: «Он был невыносим потому, что был несчастен».
Не снискав ни славы, ни могущества, престолонаследник стал знаменит в истории не своей жизнью – в ней не было ничего сколько-нибудь значительного, – а своей смертью в боснийском Сараево, положившей начало страшной войне.
Стэнфорд рассчитал верно: Франц Фердинанд Габсбург родился в тот же год, что и старший брат Дика. Его отец, Карл Людовик, младший брат австрийского императора Франца Иосифа, был личностью зауряднейшей, склонной лишь к охотничьим забавам и дружеским застольям. Верхом его честолюбия оставалась роль «свадебного генерала» на праздниках пожарников или ветеранов Наполеоновских войн. Он не пользовался ни любовью, ни уважением своего старшего сына.
Франц Фердинанд рос капризным и вредным мальчишкой, ненавидевшим своё окружение. Ему не удавалось завоевать ни дружбу сверстников, ни симпатии учителей. Успехов в учёбе мальчик также не обнаруживал по причине непроходимой тупости. Фердинанд тяжко завидовал своему младшему брату Отто, чей весёлый характер и обаяние завоёвывали ему симпатии на каждом шагу и который по мере взросления стал пользоваться к тому же успехом у девушек. Фердинанда девушки избегали…
Мать эрцгерцога Фердинанда, Мария Аннунциата, страдала тяжёлым туберкулёзом лёгких и умерла в семьдесят первом году. Карл Людовик женился снова, на этот раз – на принцессе Марии Терезии де Браганза, принадлежавшей к обедневшей ветви португальского королевского дома. Новая супруга стала образцовой матерью его детям, особенно полюбив нескладного и угрюмого Франца Фердинанда. Надо сказать, что и она явилась одним из немногих существ, к которым питал в своей жизни искреннюю привязанность и любовь Франц Фердинанд.
Повзрослев, д'Эсте, как и полагалось эрцгерцогу, автоматически стал офицером, быстро продвигаясь в рангах от поручика до генерал-майора. Поведение Фердинанда по-прежнему отпугивало от него людей, и от одного гарнизона к другому за ним тянулась недобрая репутация.
Наследник шёл по жизни в полном одиночестве, сопровождаемый враждебным недоверием и глухой ненавистью. Он никого не любил, за исключением своей мачехи Марии Терезии, ничему не радовался. Единственным, что могло развлечь его, была охота – и на алтарь этой забавы приносились гекатомбы животных. Эрцгерцог прекрасно стрелял и пользовался этим вовсю. Несколько сот голов дичи за одну охоту!.. Его современники, родственники и знать, его одноклубники по Чарринг-Кроссу, такие как Соломон Овертон, будучи сами заядлыми охотниками, усматривали в его гипертрофированной страсти к убийству зверей нечто не совсем нормальное…
Словом, совершенно очевидно, что Франц Фердинанд Габсбург д'Эсте был глубоко несчастным человеком, и этот факт не могло изменить ни его высокое положение, ни его огромное богатство.
К тому же за два года до встречи с Ричардом Стэнфордом, как будто по прихоти не расположенного к Францу Фердинанду рока, эрцгерцога поразил туберкулёз лёгких – болезнь, от которой умерла и которую оставила сыну его мать, Мария Аннунциата.
…Ничего этого Ричард не знал, когда ранним августовским вечером девяносто четвёртого года был принят Францем Фердинандом в летней венской резиденции эрцгерцога, дворце Кайзер-Эберсдорф на берегу Дунайского канала.
Сам приём показался бы Дику скучным, если бы не два любопытных момента. Сначала о том, почему скучным.
Ричард Стэнфорд прибыл в австрийскую столицу из Германии, которая, как уже отмечалось, имела в то время среди европейских стран наиболее развитую химию и фармакологию. Дик закупил и отправил в Лондон ряд уникальных приборов и аппаратов, провёл несколько интересных бесед с ведущими учёными, учениками Либиха, Вюртца и Бюхнера. Вот с этими людьми ему скучно не было, находились общие темы для разговора. Ричард, кстати, больше слушал, не особенно распространяясь о своих уникальных методиках и результатах.
А о чём говорить с эрцгерцогом? Близкая наследнику престола тема – как спасти распадающуюся Австро-Венгрию и поможет ли тут федерализация по образцу Соединённых Штатов, была Стэнфорду совершенно неинтересна. Он вежливо кивал, слушая герцога д'Эсте, который, кстати, тоже говорил о судьбе своей будущей державы как-то вяло, точно жевал кусок резины и никак не мог ни проглотить его, ни выплюнуть. Разговор, кстати, шёл на немецком, который Ричард, необыкновенно способный к языкам, знал к этому времени в совершенстве.
Но что толку в отличном знании языка, когда сказать нечего, а выслушивать собеседника безумно скучно? Охотничьи подвиги Фердинанда? Тоже ни уму ни сердцу, да и разбирался Ричард Стэнфорд в охоте приблизительно так же, как хозяин Кайзер-Эберсдорфа в химии.
Впору вежливо поблагодарить за приём и, распрощавшись, отправиться в гостиницу «Астория», где Стэнфорд остановился.
Э, нет! Ричард не торопился откланяться. Дик отличался редкой наблюдательностью и верхним чутьём прирождённого психолога. Он явственно видел: охота, политика, светские новости и прочее, и прочее – лишь камуфляж. Герцог серьёзно взволнован, хоть не слишком умело пытается это скрыть. Чем? Ответ напрашивается: встречей с ним, Ричардом Стэнфордом. Но почему? Что было написано в рекомендательном письме мистера Соломона Овертона, которое было вручено д'Эсте сегодняшним утром? Кстати сказать, приглашение посетить Кайзер-Эберсдорф последовало почти сразу же, двух часов не прошло!
«Такое ведь не принято, – думал Ричард, рассеянно слушая рассказ эрцгерцога о каком-то невероятном кабане. – По всем светским правилам, должен он был пригласить меня на послезавтра, на завтра в самом крайнем случае. Таков порядок, традиция. Но чтобы в тот же день… Значит? Значит, не терпелось! Значит, я ему зачем-то очень нужен. А сейчас он как бы принюхивается ко мне. Торопить его не стоит, сегодня он вряд ли решится брать быка за рога. Но вот если он пригласит меня встретиться и завтра, причём встреча пройдёт без свидетелей… Тогда я прав в своих умозаключениях».
Это непонятное поведение Франца Фердинанда было первым моментом, привлёкшим внимание Стэнфорда. Ричард твёрдо решил не уезжать из Вены, покуда не выяснит, чем он заинтересовал эрцгерцога.
Второй момент: Франц Фердинанд принимал его не один! В чиппендейловском кресле у окна, выходящего на Дунайский канал, сидел мрачного вида мужчина лет сорока. За всё время приёма он не произнёс ни слова, но слушал очень внимательно. И смотрел на Дика весьма пристально, причём выражение его лица было каким-то непонятным: он словно бы изучал Ричарда, укладывал его в какую-то классификацию. Дик поймал себя на мысли, что, наверное, сам с таким выражением смотрит «особым» взглядом на новое и пока что загадочное вещество.
На мужчине был чёрный сюртук давно вышедшего из моды фасона и чёрные брюки. Белая рубашка со стоячим воротником, тонкий, тоже старомодный чёрный галстук. Лицо бледное, с ниткой усов и небольшой бородкой. Чуть курчавые тёмные волосы с едва заметной сединой. Небольшие, но очень выразительные карие глаза, немного навыкате, как бывает у близоруких людей. Пожалуй, в его внешности чувствовалось нечто семитское. А ещё чем-то он напоминал гробовщика, только очень высокого ранга. Скажем, собственного лейб-поставщика гробов двора Его Королевского и Императорского Величества Франца Иосифа Габсбурга.
В самом начале беседы герцог д'Эсте представил похожего на похоронных дел мастера мужчину:
– Мой э-э… друг, – на слове «друг» эрцгерцог явственно запнулся, – и доверенное лицо, профессор герр Зигмунд Фрейд. Я надеюсь, милорд Стэнфорд, что знакомство с ним доставит вам э-э… удовольствие.
«Что-то я в этом сильно сомневаюсь, – подумал Дик, отвечая на короткий поклон герра Фрейда. – Какими, любопытно, науками занимается этот профессор? И с каких пор профессора стали приятельствовать с австрийскими эрцгерцогами? Что-то тут не совсем так!»
Беседа – если происходящее можно было назвать беседой – продолжалась около часа. Стэнфорд с умным видом слушал вялые и пустоватые разглагольствования эрцгерцога, отделываясь междометиями и редкими одобрительными репликами, особенно когда д'Эсте, чуть оживившись, живописал прелести пальбы по кабанам, зубрам, медведям, тиграм, носорогам и другому несчастному зверью.
– Я рад нашему знакомству, – внезапно, без всякого перехода произнёс Франц Фердинанд. – Я благодарен мистеру Овертону за его письмо, рекомендующее вас с самой лучшей стороны. Если я могу быть чем-то полезен вам, сэр Ричард, обратитесь ко мне незамедлительно. Надеюсь, мы ещё встретимся с вами! В сущности, моя жизнь так однообразна… Я просто задыхаюсь от скуки без новых знакомств. Особенно с такими интересными людьми, как вы.
Франц Фердинанд действительно надеялся! Он хотел следующей встречи с Диком, на это указывал взволнованный тон его голоса, вспыхнувший в глазах огонёк. И скука тут была явно ни при чём.
«На сегодня приём закончен, – понял Ричард. – Странно, он не сказал о времени следующей встречи. Ждёт инициативы от меня? Не дождётся. Мне его помощь, в принципе, не нужна. А моя ему? Что, я ошибся?»
Нет, не ошибся.
Когда, распрощавшись с эрцгерцогом и герром профессором, Ричард спускался по широкой мраморной лестнице в вестибюль дворца, его осторожно тронули за локоть. Стэнфорд обернулся.
Так, герр Зигмунд Фрейд. Профессор догнал Дика быстро и совершенно бесшумно. Сейчас он показался Стэнфорду похожим на огромную летучую мышь. И пальцы ледяные, даже сквозь ткань визитки чувствуется…
– Мистер Стэнфорд, не могли бы вы уделить мне немного своего времени? – Голос герра профессора был скрипучим и слегка грассирующим. – Вы не возражаете, если я буду обращаться к вам таким образом? Я не люблю титулов.
– Не возражаю, – улыбнулся в ответ заинтересованный Дик. – Я их тоже не слишком жалую. Вы хотели поговорить со мной, я правильно вас понял? И, скорее всего, по просьбе вашего… гм-м… высокородного друга, не так ли? Отчего бы нет? Давайте поговорим. Мне почему-то кажется, что наша беседа будет интересной. Как, кстати, прикажете обращаться к вам?
– Меня вполне устроит обращение «герр Фрейд». А вы проницательны, мистер Стэнфорд! Да, эрцгерцог просил меня поговорить с вами. Достаточно откровенно. Только слово «друг» здесь не подходит. Франц Фердинанд не способен на дружескую привязанность. Из-за вздорности характера.
«Ого! – подумал Дик. – Куда уж откровеннее! Всё любопытнее становится…»
– Но герцог д'Эсте действительно доверяет мне, – высокопарно продолжил профессор Фрейд. – Потому что я пытаюсь излечить его ЭГО! А также воздействовать на ИД и снять давление навязанных СУПЕРЭГО комплексов!
– Простите, что излечить? – вежливо поинтересовался Ричард. – Эго, сколь мне не изменяет память, по-латыни – «я». Вы врач, герр Фрейд?
– Ни в коей мере, – высокомерно откликнулся похожий на гробовщика профессор. – Я психолог, психиатр и психоаналитик! Я – целитель и исследователь человеческих душ! Это, мистер Стэнфорд, совершенно особое состояние, когда перед тобой душа человека и ты её исследуешь!
«Здорово! – усмехнулся про себя Дик. – В некотором смысле мой коллега, надо же… Особое состояние? Ох, как знакомо мне это состояние!»
Стэнфорду становилось всё интереснее. Теперь уже сам Ричард ни за что не отказался бы от разговора со странноватым профессором.
Их беседа проходила за столиком уютного венского кафе «Вальс Дуная» и продолжалась более трёх часов. И снова Ричард главным образом слушал. Профессору явно страстно хотелось выговориться.
На этот раз было что послушать!
Стэнфорд узнал очень многое о биографии, характере, привычках и склонностях эрцгерцога Франца Фердинанда Габсбурга д'Эсте. Всё то, о чём было написано выше. И даже больше. Только вот изложение было донельзя оригинальным. Все эти полезные сведения приходилось вышелушивать из повторяющихся, как узор на обоях, рассуждений герра Зигмунда Фрейда о Я и Сверх-Я, Эросе и Танатосе, кастрационных и эдиповых комплексах, сознании, подсознании и сверхсознании, сексуальности и гиперсексуальности, садизме и мазохизме, из-под груды причудливых терминов, обозначавших неизвестно что, и туманных определений, ничего не определявших.
Себя профессор Фрейд считал не иначе как гением, постигшим тайны человеческой психики, – да что там психики! – всей человеческой жизни, как личной, так и общественной. У него уже была своя, так называемая «венская» школа, сонм учеников и последователей, чуть не молящихся на новоявленного пророка. А Франц Фердинанд как раз поддерживал «венскую школу» материально, бог весть из каких соображений.
«И это подход к человеку и его душе? – невесело думал Ричард, продолжая внимательно следить за рассуждениями профессора Фрейда, который, обретя нового слушателя, разошёлся, как токующий глухарь. – Чем-то он напоминает мне этого немецкого экономиста, как его? Маркса, что ли? У того, если выделить главное, человек сводится к прожорливой пасти и брюху. К экономике. У этого – к тому, что несколько пониже брюха, между ног. К сексу. О Боге и дьяволе ни тот ни другой даже помыслить не хотят…»
Поначалу Стэнфорд ошибался, принимая герра профессора за весьма вульгарного психопата, но это только поначалу!
Да, есть люди, которых неудержимо тянет на амвон, или как там называется это место, с которого проповеди произносят? Они просто не могут жить без того, чтобы не наставлять других на Путь Абсолютной Истины. Они почитают себя мессиями, которые призваны нести в народные массы доброе, мудрое, вечное. Они согласны даже на свою собственную Голгофу, правда, редко кому из них настолько везёт. На подобную публику Голгоф не напасёшься!
Самое лучшее – если уж нет надежды побить их камнями! – обходить таких самозваных пророков и мессий десятой дорогой. Потому как нет более прилипчивой заразы, чем глупость.
Но этот тип, так напоминающий гробовщика, куда сложнее, понял Стэнфорд. Самое страшное заключается в том, что в словах самозваного лекаря человеческих душ прослушиваются нотки чего-то высшего, истинного! Нотки? Всего лишь нотки? Пусть так, но многим ли дано их услышать, не говоря уже о том, чтобы передать другим?!
И вдруг, с некоторого момента беседы, Ричарду стало не до каких бы то ни было теорий и осмыслений, – до него наконец дошла сумма удивительных аналогий между двумя судьбами, а в чём-то и характерами. Судьбой его старшего брата Питера и наследника двойной короны Австро-Венгрии, несчастного и злополучного герцога д'Эсте.
«Таких совпадений просто так не бывает, – потрясённо думал Дик. – Кому другому расскажите про совпадения! Родились в один год… Смерть матери… Обида на отца, никчёмность и ненужность. А потом? О, Господи! Любовь к мачехе?! Нет, здесь не совсем то. Скорее, совсем не то. Но вот отношение к младшему брату, к Отто? Похоже, до чего похоже… Пунктир двух судеб словно бы переплетается. Повторяет друг друга. Но одна из этих пунктирных линий прервана. Мной. Сейчас мне показывают другую. Это знак! Кто подаёт мне его?»
Хороший вопрос…
Мысли Дика балансировали на грани абсурда. Кто бы поверил, но такое балансирование порой очень полезно для мыслей. Оно выводит их за грань пошлого благоразумия.
Ричард Стэнфорд вглядывался в глаза сидящего напротив профессора Фрейда, тонул в них, и у него возникало странное ощущение – точно в окружающем его мире появился разлом, из которого дует в лицо обжигающим холодом. И Дику вдруг невыносимо захотелось расширить эту щель, заглянуть туда, в неизвестное, неизмеримое и непонятное. Туда, где, складываясь в причудливые картины, клубятся и переплетаются могучие струи предвечной тьмы, изначального Хаоса. Вглубь заглянуть, в собственное подсознание, «ИД», как называл этот ужас и восторг его новый знакомый.
«Ах, как же вы сильны, герр Фрейд! – Ричард словно бы дал себе мысленную пощёчину, возвращая трезвый взгляд на мир. – Можете гордиться, вы почти затащили меня в свой омут, а из тех глубин я бы не выплыл. Но почти! Прекрасная пара получилась бы из нас с вами, хоть вы и не верите в Бога и человеческую душу. Но вы из избранных, милейший Зигмунд. Богу безразлично, верит в него орудие, необходимое ему, или нет. И в своё время…»
Дик повернулся к приоткрытому окну кофейни, с наслаждением вдохнул влажный, чуть пахнувший гниловатыми водорослями воздух.
«Я устал бороться с наваждениями, – с грустью подумал он. – А с самим собой – ещё больше».
Отражение лунного диска дрожало на поверхности Дуная, искрясь и сверкая холодным перламутровым светом, соединяя оба берега реки колеблющейся серебристой дорожкой.
– Не получится! – почти ласково сказал Стэнфорд и похлопал профессора Фрейда по плечу. – У вас был шанс, но… Я сильнее вас, уважаемый Зигмунд. Перейдём к конкретике. Чего вы хотите?
– Не я, – профессор сразу же понял, что проиграл этот раунд. – Этот скот. Я завишу от него.
– Как и он от вас, не так ли? Или со стороны эрцгерцога это лишь тонкая игра?
Родоначальника психоанализа перекосило. Не хотелось гению допускать, что не только он может манипулировать другими, но и…
– Н-нет! Фердинанда можно во многом обвинить, но в лицемерии – вряд ли. Он слишком презирает людей, чтобы снизойти до притворства. Нет, это, конечно, мерзавец, но мерзавец искренний и простодушный, причём несчастный, что делает его особенно страшным.
– А вас не делает? – с великолепным презрением спросил Стэнфорд.
Блистательного и опасного шарлатана, который – вот беда! – верил в свой диковинный бред, нужно было ломать. Немедленно. Сейчас же.
– Говорите, герр профессор. Итак? Чего хочет эрцгерцог?
– Ещё раз, – глухо сказал Фрейд, – я был против. Но в этом письме говорится о неких чудесах… В которые я не верю. Лишь сочетание Эроса и Танатоса, либидо и тяги к смерти… Я бы мог…
Ричард отрицательно покачал головой. Его сейчас интересовали практические вопросы. Ну, например, почему бы мистеру Соломону Овертону не предупредить его о содержании рекомендательного письма? Хороша рекомендация… Ричард ведь не просил, чтобы в письме упоминалось о неких чудесах, сейчас ему такая реклама как-то без надобности. И вот… А ведь всё это не просто так! Ну, с этим несколько позже разберёмся.
– Ближе к делу, – холодно сказал он, прерывая могучий поток психоаналитических излияний. – Либидо, уж простите, я путаю с альбедо. Ах, вы не знаете, что такое альбедо? Отражательная способность твёрдого тела всего лишь. Ничего сексуального! Уважаемый профессор, попробуйте осознать жуткую истину: во Вселенной существуют феномены, не связанные с сексом. Ещё раз: итак?
Ричард Стэнфорд крепко удерживал в руках вожжи, не позволял разговору пойти вразнос. Мало ли что Дик был вдвое младше своего собеседника? Тут не возраст главное, совсем другое!
– Он влюбился, – хмуро произнёс герр профессор. – Но почему вас это интересует? Из деловых соображений?
– Нет, исключительно из мазохизма. Знаю я, что такое мазохизм, вот представьте себе. Это вам и вам подобным невдомёк, что такое, скажем, кристаллизация. Или траектория, страшное слово, правда? Вы же гуманитарии. Два на два ещё умножите с грехом пополам, а вот три на три… Сомневаюсь! Да, читал я этот бред, «Венеру в мехах», что вы так удивлённо на меня уставились? Кто начал разговор, вы или я? Продолжайте, герр Фрейд. Кстати, по-вашему, человек не имеет права влюбиться? Хотя бы он был наследник престола? Ничего, кроме вульгарной похоти, ему не дано? Представьте, я с вами совершенно согласен. К величайшему своему сожалению. Кто она? И почему вы посвящены?
– В апреле он был на балу у наместника в Праге. И… – герр Фрейд сморщился. – С первого взгляда влюбился в графиню Джеффию Хотек. Она из древнего богемского рода. Древнего значит обедневшего, это в вашей проклятой Англии встречаются исключения. Словом, считайте, что нищая. По их, ясное дело, понятиям. Мало того, ей двадцать семь лет.
– Да ну? – Стэнфорд холодно улыбнулся. – М-да… Незамужним австрийским дворянкам в этом возрасте остаётся выбор между монастырём кармелиток и институтом благородных девиц на Градчанах.
– Вам-то откуда знать?
– Догадаться нетрудно. Нищая… Но Фердинанд-то очень богат, ему за приданым гоняться глупо. Красавица? Впрочем, вас, герр профессор, спрашивать об этом бессмысленно.
…Прервёмся. Перед этой женщиной стоит склонить голову!
Какой же она была, графиня Джеффия Хотек Гогенберг, беззаветно любившая своего несуразного мужа, родившая ему троих детей и пытавшаяся прикрыть эрцгерцога Фердинанда своим телом тогда, в Сараево, под пулями Гаврилы Принципа?
Нет, она не была красавицей. Она обнаруживала склонность к полноте, у неё были кривоватые ноги, короткая шея, тусклые волосы. Зато у неё были прекрасные, излучающие сияние синие глаза, которые и покорили Франца Фердинанда. И она любила герцога д'Эсте, своего Франтишека. Очень любила. Просто так, ни за что, даже вопреки всему. А мрачный, чуть ли не оплёвываемый всеми эрцгерцог боготворил свою жену. Случается и такое. В одном им повезло: они умерли в один день, это уж точно!
Только всё это произойдёт значительно позже.
Но стоит помнить: не было бы у двух людей пятнадцати лет супружеского счастья, если бы не Ричард Стэнфорд…
– Вы спрашиваете, почему я в курсе дела? – Герр Фрейд недовольно поморщился. – Потому что сейчас Франц Фердинанд доверяет мне всецело. Долго это не продлится, но пока… И он попросил меня обратиться к вам с просьбой.
– Какой?
Ричард, конечно же, догадывался, с какой просьбой хочет обратиться к нему эрцгерцог Франц Фердинанд.
– Дело в том, что в семействе Габсбургов строгие правила, – мрачным тоном произнёс профессор Фрейд. – Престолонаследник не может взять в жёны обычную дворянку, пусть даже и древнего рода. Иначе разразится чудовищный скандал.
– В самом деле? Папочку, то есть императора Франца Иосифа Второго Габсбурга, в качестве снохи устраивает только принцесса? – Вопрос Стэнфорда прозвучал саркастически.
– Вот именно. Я не читал письма мистера Овертона, но эрцгерцог, что называется, загорелся. Он уверен, что вы можете ему помочь.
– Допустим, могу. Вопрос в том, захочу ли. В чём помочь? Ведь не в том же, чтобы убедить Франца Иосифа дать разрешение на брак? – В голосе Ричарда слышалась убийственная ирония. – Молчите, герр профессор? Значит, речь идёт о том, чтобы я помог эрцгерцогу склонить эту девицу к сожительству, так?
– Не так! – энергично возразил профессор Фрейд. – Не стоит считать эрцгерцога законченным негодяем. Франц Фердинанд согласен на морганатический брак.
– Ого! А Джеффия Хотек?
– Поймите, она тоже любит его! Я разговаривал с девушкой и убеждён в этом. А какие письма она писала Фердинанду! Эрцгерцог позволил мне прочесть два письма. Даже я был потрясён силой её чувства.
– Вы? С вашими-то взглядами? Действительно… Тогда в чём затруднение?
– Именно в этом! Джеффия не хочет портить Фердинанду жизнь, ссорить его с семьёй. Морганатический брак вряд ли удастся сохранить в тайне. Но эрцгерцог уверен: её удастся склонить к этому шагу, если… – Герр Фрейд сделал некий неопределённый жест рукой.
– Понятно, если что. Можете не договаривать.
Дик надолго замолчал. За окном кофейни в серебристом свете полной луны тихо плескались волны Дуная. Словно в унисон этому плеску издалека доносились звуки рояля. «Кампанелла» Ференца Листа… Вена оправдывала свою репутацию музыкальной столицы Европы.
«Я ведь соглашусь, – думал Стэнфорд. – Я помогу Фердинанду. Это шанс, который упускать грешно. Франц Иосиф стар, недалёк тот час, когда эрцгерцог сделается императором. Очень неплохо, если австрийский император будет обязан мне. И если к тому времени я создам свою панацею, то… То многое же я смогу сделать, имея такую поддержку! Я не возьму с Фердинанда ни единой марки. Ни пфеннига. Его признательность куда важнее. К тому же он расплатился авансом: благодаря эрцгерцогу я свёл знакомство с герром профессором. Кое-что в его сумасбродных теориях представляется весьма интересным. Мне это может пригодиться. Хоть столько чуши за один присест мне ещё выслушивать не доводилось. Любопытно, чего бы нагородил герр профессор, расскажи я ему историю своей жизни. М-да… могу себе представить! Был бы тут эдипов комплекс – подсознательная тяга к инцесту с матерью, зависть и ненависть к отцу, перенесённая на старшего брата, мессианизм… Бред, короче говоря. Но аналитик он превосходный. Не «психо», а просто аналитик. Значит, «ИД» – «ЭГО» – «СУПЕРЭГО», своего рода триада. Забавно! Как это мне самому в голову не пришло? Здесь он, пожалуй, прав. Тезис – антитезис – синтез. Недаром же самые могучие религии мира завязаны на троичность. Египтяне: Гор – Сет – Осирис. Индуизм: Брахма – Шива – Вишну. Скандинавы: Один – Тор – Бальдр. Да и в христианстве Божество имеет три ипостаси! И начинать нужно снизу, с глубин подсознания. В одном я твёрдо уверен: на эту триаду, составляющую душу как отдельного человека, так и общества в целом, можно и должно влиять фармацевтически. Спасибо вам, профессор Фрейд, за своевременную подсказку».
Ричард Стэнфорд поднял взгляд на человека, сидящего напротив. Улыбнулся. Спокойно так, невозмутимо.
– Я обдумал просьбу эрцгерцога Франца Фердинанда Габсбурга д'Эсте. – Ричард специально назвал наследника полным титулом, чтобы придать этому моменту оттенок официальности. – Я согласен помочь ему. Так и передайте. Хочу сказать вам, герр Фрейд, что вы серьёзно заинтересовали меня. И я надеюсь, что наша сегодняшняя встреча не станет последней.
– А я надеюсь именно на это, – очень угрюмо ответил Ричарду похожий на лейб-гробовщика профессор. – Скажу вам честно, мистер Стэнфорд, я не понимаю вас, хоть вы так молоды. Вы для меня – загадка. Со мной такое случается редко.
– Вот как? – весело рассмеялся Дик. – А что, как правило, люди для вас – вроде открытой книги?
– Да. А тех, кого я не понимаю…
– Вы боитесь, – перебил его Ричард. – Я не могу позавидовать вам, герр профессор. Со слишком скучными текстами вам приходится иметь дело.
…Дик никогда больше не встречался с профессором Фрейдом. А вот с Францем Фердинандом Габсбургом, счастливым мужем Джеффии Хотек, он встретился через два с половиной года – тут же, в блистательной Вене, «королеве вальсов».
Только вот закончилась эта встреча совсем не так, как планировал милорд граф Ричард Стэнфорд…

Глава 15

Конец ноября девяносто пятого года выдался на восточном побережье Британских островов удивительно холодным. Даже йоркширские старожилы не могли упомнить, когда Северное море у берегов покрывалось к этому времени льдом.
Конец ноября, снова конец ноября – рокового для семейства Стэнфордов месяца…
Холодно было и в пустом Стэнфорд-холле. Холодно, тихо и безлюдно. Лишь одно окно на втором этаже этого мрачного особняка, родового гнезда графов Стэнфордов, светилось в темноте ноябрьской ночи. Окно комнаты, когда-то бывшей кабинетом отставного полковника, графа Уильяма Стэнфорда. Этой ночью в кресле перед дышащим теплом камином сидел младший сын покойного графа, Ричард Стэнфорд. Больше ни единого человека в опустевшем четыре года назад Стэнфорд-холле не было.
Дик сам не знал, почему перед тем, как принять важнейшее в своей жизни решение, он приехал сюда, в Стэнфорд-холл. Побыть в одиночестве он мог и в лондонской квартире или в своей лаборатории на Сэвен-Дайелсе, но что-то влекло его сюда, в этот мрачный и пустой особняк, в котором пять лет тому назад разыгралась чудовищная трагедия. Мало того: последние, самые важные изменения в главный препарат своей жизни, панацею, Ричард Стэнфорд хотел внести именно здесь, в своей первой, полукустарной лаборатории, которая по техническому оснащению ни в какое сравнение не шла с Сэвен-Дайелсом. Такое решение Ричарда было странным, алогичным, но Стэнфорд почему-то чувствовал: он поступает правильно!
Да, за полгода сумасшедшей работы, когда Дик забывал о сне, еде, отдыхе, желанная «панацея для душ» была-таки создана! Была даже опробована! Только вот оказалось у этого уникального и бесценного препарата одно побочное свойство, которое сводило на нет все его достоинства.
Или всё наоборот? Может быть, это вовсе не недостаток, а великое достоинство? Вот эту проблему, этот острейший вопрос, совсем не неожиданно вставший перед ним, и пытался решить Ричард Стэнфорд. Остановившимся, невидящим взглядом он смотрел на стреляющие снопами жёлто-оранжевых искр дрова в камине, размышлял, анализировал, вспоминал.
Северо-восточный ветер, набравший разгон над заледеневшими вересковыми пустошами, дышал холодом из щелей, стучал в окошко кабинета веткой облетевшего тополя, громыхал оторванным железным листом на крыше флигеля в саду. А перед мысленным взором Ричарда Стэнфорда вставала одна яркая картина за другой. Он вспоминал своё недавнее путешествие в Азию…
…Солнце только что взошло, и тяжёлая плита жары ещё не успела навалиться на лежащий в предгорной долине удивительный город, город-сказку, словно бы шагнувший в рациональный девятнадцатый век со страниц «Тысячи и одной ночи», из поэм Хафиза и Фирдоуси.
Самарканд. Драгоценная жемчужина предгорий Гиндукуша, слава и гордость Средней Азии, олицетворение загадочного и чарующего Востока.
Средняя Азия – край особенный, соприкасавшийся издавна с центрами древних культур, сам средоточие этих культур, умерших и живущих. Средняя Азия и лежащий рядом с ней Афганистан населены народами, происхождение которых уходит в даль тысячелетий. Предки англосаксов ещё бродили по лесам, задрапировавшись в звериные шкуры, и глушили друг друга дубинами, а здесь уже цвели цивилизации, не уступающие средиземноморским!
И тысячу, и две тысячи, и три тысячи лет назад на этом месте уже стоял великий город. Сколько нашествий он видел, кто только не завоёвывал его, кто только не разрушал! Но всегда этот прекрасный город возрождался, точно феникс из пепла.
…Рядом с прославленным на весь Восток Сиабским базаром в Старом городе можно восхищённо полюбоваться легендарным архитектурным ансамблем Регистан. Это три медресе, возведённые Улугбеком – знаменитым астрономом, алхимиком, философом и мудрым владыкой. Ричард Стэнфорд с величайшим уважением относился к этому учёному на троне, читал его алхимические трактаты, правда, только в переводе.
Придя к власти, Улугбек немедленно отменил половину существующих законов. Он смело и решительно ввёл новые, свои. К удивлению ошарашенных консерваторов, это не привело к хаосу. Напротив. Рухнули сословные перегородки. Люди теперь становились известными и уважаемыми за совокупность своих ценных качеств. Вот у кого поучиться бы европейским правителям конца девятнадцатого века! Памятником этому удивительному человеку – властителю и учёному – остались превосходная, даже по британским меркам, астрономическая обсерватория и блистательный Регистан, библиотека которого очень интересовала Ричарда.
Поблизости от трёх медресе Регистана вздымается к небу грандиозный купол мечети Биби-Ханум. Его керамическая облицовка отливает чистейшей лазурью, сияет в солнечных лучах так, что становится больно глазам. Входной портал поражает своими размерами и строгой точностью пропорций. Портал окаймлён причудливым узором глазурованных синих кирпичей. Узор будоражит воображение: кажется, что это изящные в своей сложности математические формулы застыли затейливой вязью орнамента. Стэнфорд не только внимательно разглядывал удивительный рисунок, он даже провёл по его завиткам рукой, и тогда в мозгу у Ричарда впервые зародилась мысль, что одна из боковых цепочек в молекуле его желанной панацеи должна быть похожа на зеркальное отражение этого элемента орнамента. Он уже знал, куда, в какие структуры мозга будет внедряться эта цепочка, похожая на сложно организованный лабиринт.
Да, Биби-Ханум ошеломляет своим совершенством, мощью человеческой мысли, застывшей в камне! Тем англичанам, что спесиво считают собор Святого Павла и Вестминстерское аббатство вершинами архитектурной мысли, стоило бы посмотреть на эту изумительную и величественную мечеть.
А дальше – направо, налево, всюду! – ещё мечети, мечети, мечети… Самарканд часто называют городом ста мечетей. Над их минаретами, что иглами поднимаются ввысь, гордо золотятся полумесяцы Пророка.
Ричарду Стэнфорду была нужна одна из них: мечеть Святого Юсуфа, под этим именем мусульмане чтут одного из ветхозаветных патриархов, Иосифа Прекрасного.
Сейчас, после недавних походов генерала Скобелева, города-государства Средней Азии попали под русский протекторат и постепенно, один за другим, включались в состав Российской империи. Хивинское ханство и Бухарский эмират стали вассалами российской короны, по сути – наместничествами. Имперская администрация настороженно относилась к англичанам, в них, с полным на то основанием, видели извечных конкурентов и соперников в этом уголке мира. Но рекомендации – теперь уже не только из Лондона, но и из Вены – сделали своё дело: милорда графа Ричарда Стэнфорда приняли любезно. Английскому путешественнику даже подсказали, где он может найти человека, ради встречи с которым Дик приехал в Самарканд, и помогли договориться о встрече.
Замечательное всё же стояло время: к каждому иностранцу, даже если он был представителем не слишком дружественной нации, ещё не стали относиться как к заведомому шпиону. Небо ещё не бороздили пассажирские авиалайнеры, о таком понятии, как глобализм, никто и слыхом не слыхал, но мир в целом был куда более открытым и доступным. Поневоле позавидуешь иногда людям, жившим на грани девятнадцатого и двадцатого столетий…
Юнускори Махмудов, ишан и катиб самаркандского казиата, принял Ричарда Стэнфорда в своём кабинете, на втором этаже медресе, при мечети Святого Юсуфа. Молчаливый пожилой узбек в длинном халате и с зелёной чалмой хаджи на голове открыл перед Диком тяжёлую резную дверь.
Из-за письменного стола, совершенно европейского с виду и заваленного книгами, смотрел на Стэнфорда, улыбаясь, седобородый старичок в очках с золотой оправой. Под редкими белыми, как молоко, волосами наивно розовела лысинка. Глаза у Юнускори Махмудова были коричневые, маленькие, как орешки. Ишан и катиб радушно поднялся из-за стола, делая приглашающие жесты.
Разговор шёл на фарси, этот язык Ричард знал вполне сносно, спасибо Фатиме. К сути своего визита Стэнфорду удалось перейти не сразу, но Ричард не торопился, он знал, что на Востоке не любят спешки. Кроме того, ему было интересно послушать рассуждения старого катиба. Религия пророка Муххамада, особенно её суннитская ветвь, всегда интересовала Дика. Есть в исламе некая внутренняя стройность и логическая завершённость, которой не хватает пусть в чём-то более сложному, но раздираемому противоречиями христианству.
– Бог один и у мусульман, и у христиан, – степенно говорил Юнускори Махмудов почтительно слушающему его Стэнфорду. – Христиане, с точки зрения ислама, не относятся к неверным – они, как и иудеи, «люди книги». Вы чтите Ветхий Завет, мы тоже чтим его! Мы чтим и великого пророка Ису, который проповедовал до Магомета, мы почитаем его мать Мариам. Несколько сур Корана очень благожелательно отзываются о христианах! Люди, отрицающие это, плохие и недостойные мусульмане. Когда между народами возникают распри, Аллах, глядя на землю со своего алмазного трона, печалится о неразумии своих детей! Я уверен, что лучший способ почитать Аллаха, милостивого и милосердного, – это порядочно и терпимо вести себя с другими его созданиями.
– И делать эти создания, других людей, лучше и чище? – поинтересовался Ричард.
– Только убеждением. Остальное – в воле Аллаха.
– Убеждением, и не более? – В голосе Стэнфорда прозвучало глубокое сомнение. – На мой взгляд, этого мало. Как, по-вашему, глубокоуважаемый молла Юнускори, может ли Аллах находить на земле избранников, давать им нечто, что позволило бы таким людям более активно воздействовать на мир и своих ближних? И если да, не будет ли величайшей трусостью и грехом отказаться от такого служения Всевышнему?
Старый ишан долго молчал, затем поднял взгляд потемневших глаз на Стэнфорда:
– В Тафсир Джалалайн, комментарии к Корану, рассматривается в ряду прочих и этот вопрос. Ответ нашего великого богослова Суйути таков: бойся ошибиться, считая себя орудием в руке Аллаха. Ты можешь оказаться орудием в руке кого-то, – старик некоторое время молчал и совсем тихо закончил: – совсем другого…
– Святой Иероним, наш великий богослов, переведший Библию с греческого языка на латынь, писал примерно то же самое, – задумчиво произнёс Ричард. – И нет способа проверить источник… особых сил?
– Отчего же, есть. Если то, что делает человек, идёт на пользу другим людям и согласуется с законами нравственности, то источник чист.
– Если бы ещё другие люди знали, что идёт им на пользу! – вздохнул Дик. – Мораль? Но разве мораль – от Бога? Мне всегда казалось, что это чисто человеческое изобретение.
– Не могу согласиться с вами, – твёрдо произнёс Юнускори Махмудов. – Я уверен: все попытки построить непротиворечивую этику «для всех» без опоры на высшие, чем человек, силы есть наивное и опасное упростительство. Во главу угла люди начинают ставить голый прагматизм, нравственность рассматривается с позиций «выгодно – невыгодно». Нет ничего опасней.
Ричард Стэнфорд не стал спорить. Он просто остался при своём мнении.
Разговор постепенно перешёл в практическую плоскость. Выяснилось, что – да! – в библиотеке Регистана и здесь, в библиотеке медресе Святого Юсуфа, есть несколько неизвестных на Западе рукописей великого Улугбека, посвящённых алхимии. Есть и список с фрагментов малоизвестного лечебного руководства, составленного самим Ибн Синой. Нет, конечно, и речи быть не может о том, чтобы продать эти бесценные реликвии. Но выход есть. Для Ричарда будут изготовлены точные копии манускриптов. Это дорого, но вполне реально. Переписчики из числа слушателей медресе управятся с делом приблизительно за месяц, так что на обратном пути из Индии мистер Стэнфорд сможет получить копии. Мало того, за особую плату тексты можно будет перевести с арабского на фарси-дари.
Перед тем как распрощаться с Махмудовым, Ричард задал ему ещё один вопрос.
– Вам наверняка приходилось слышать о Горном Старце, уважаемый молла Юнускори. Что вы думаете об этом человеке и о его практике воздействия на единоверцев? Ваше мнение совпадает с официальной точкой зрения мусульманского богословия?
– А нет никакой официальной точки зрения, – недовольно возразил Махмудов. – Принято считать, что Горный Старец – легенда. Ещё бы! Никто точно не знал, где располагалась его обитель. Неизвестно, откуда он набирал своих мюридов. Ему приписывают невероятные свойства: Старец якобы прожил более трёхсот лет. Мог летать, словно птица. Мог становиться невидимым, проходить сквозь огонь и сквозь стены. Мог переговариваться со своими слугами на любых расстояниях…
«Ничего себе легенда! – подумал Ричард. – То-то Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский даже в конце пятнадцатого века боялись этой легенды до судорог! Но я понимаю, почему мусульманские иерархи не хотят признавать, что этот человек и его страшноватая секта реально существовали. Современные католики тоже открещиваются от некоторых деяний святой инквизиции и ордена иезуитов. Времена и нравы смягчились, и вспоминать то, что творили во славу церкви святые братья, становится несколько неприличным. То же и в исламе. Не было ничего такого. Легенда, а с легенды взятки гладки».
…В середине восьмого века арабы завоевали почти весь Пиренейский полуостров. Период их изгнания, известный под названием Реконкисты, продолжался более семисот лет! И вот на последнем этапе реконкисты, когда стало ясно, что мусульманам не удержать Испании, возникла таинственная, строжайше засекреченная организация исламских фанатиков, которую возглавил загадочный Горный Старец. Его истинного имени никто не знал, никто, даже халифы, не знал и того, где именно расположена резиденция Горного Старца. Где-то в районе Эль-Рияда. Или Дамаска…
Мюриды Горного Старца стали, пожалуй, первыми профессиональными террористами в человеческой истории. Их называли ассасинами – убийцами. Понятно, что глава этой зловещей организации не был бессмертен, Горные Старцы меняли друг друга. Но власть их была огромна! Те, кто объявлялся Горным Старцем врагами ислама, умирали. Порой весьма причудливым образом… Среди них бывали короли и королевы, знатные гранды и простолюдины, католические епископы и даже один из Пап. Умирали и мусульмане, чем-то, по мнению Старца, изменившие делу Пророка, например, алжирский бей Али Ибн Хараздулла Горбатый. Спастись от смерти удавалось очень немногим!
Одной из причин, сподвигнувших святого Доминика основать свой грозный орден «псов господних» – от латинского «Domini Canis», – была необходимость найти гнездо Горного Старца и уничтожить его. Кстати, на знамени ордена доминиканцев были изображены псы, разрывающие тела еретиков, а в средствах католическая контрразведка и тайная полиция никогда не стеснялись и промахов обычно не знали. Так вот, даже эти великолепные ищейки не смогли вынюхать Горного Старца и его мюридов, запустить в них клыки. Лишь в шестнадцатом веке Европа избавилась от этой напасти. Причём как-то сразу. Вот были таинственные и зловещие ассасины, и не стало их!
– Но мы-то с вами знаем, уважаемый, что это не совсем легенда, – мягко сказал Ричард. – Или, точнее, совсем не легенда. Мне приходилось слышать, что в распоряжении Горных Старцев было некое особое вещество, удивительное снадобье. Которое они давали своим мюридам, перед тем как отправить их на… скажем так, задание. И эти люди ещё при жизни обретали райское блаженство и несгибаемую решимость. Они якобы даже лицезрели самого Аллаха! Проникались его волей, становились святыми, очищали душу. Совершенно переставали бояться смерти, потому что знали, что ожидает их за её порогом. Поэтому остановить их было невероятно трудно, почти невозможно. А когда секрет этого таинственного снадобья был утрачен, обитель Горного Старца перестала существовать. Причём загадочное средство Горного Старца не было обычным наркотиком, пусть сколь угодно сильным. Никто не станет поручать столь ответственные э-э… дела наркоманам. Нет, там было что-то другое!
– Да, ходили такие слухи, – нехотя согласился Юнускори Махмудов. – Говорят, что остались даже какие-то письменные свидетельства. Только никто никогда их не видел. И говорить об этом не принято.
«Ещё бы! – подумал Стэнфорд. – Никогда не поверю, чтобы халифы, эмиры, султаны не знали о деятельности организации ассасинов. Но всё это, несомненно, относилось к делам столь секретным, что в отношении их были допустимы только намёки».
– Но почему это так интересует вас? – пожал плечами старый катиб. – Скажем, то же загадочное средство?..
– Не столько само средство, – сказал Стэнфорд, несколько кривя душой, потому что снадобье Горного Старца очень даже его интересовало, – сколько моральная правомерность его применения. Ведь что получается? Старец делал своих мюридов святыми! Не слишком спрашивая, хотят ли они этого и готовы ли к святости. Значит, можно сделать святым любого человека, очистить его душу, влияя на него извне? Как вам такая мысль, глубокоуважаемый молла?
– Очень не нравится! – Глаза старика сердито блеснули, забавная лысинка покраснела. – Опасная и вредная мысль. Человека нельзя сделать святым насильно! Это означало бы отнять у него главный и величайший дар Творца – свободную волю. И если подобное средство действительно существовало, то хвала Аллаху, милостивому и милосердному, что оно забыто и секрет его утрачен.
Ричард Стэнфорд опустил глаза. Он придерживался прямо противоположного мнения!
– За людьми, стремящимися к такой власти над другими, стоит тень джаханнема, – твёрдо сказал Юнускори Махмудов, ишан и катиб самаркандского казиата. И пояснил, наткнувшись на недоумевающий взгляд своего гостя: – Ада, если по-вашему. И его хозяина.
…Идея ещё одной боковой цепи будущей панацеи, её смутный абрис возникли у Ричарда двумя неделями позже, когда он сидел на охапке рисовой соломы в крохотной пустой хижине гойсана Баралти Сина, прилепившейся к горному склону, в одном из северных районов Белуджистана. «Гойсан» на бенгальском диалекте хинди означает подвижник, отшельник, человек, отринувший всю земную суету ради постижения великих истин индуизма.
Мир наш устроен так, что праведники в нём встречаются редко. Но старый, а точнее сказать, уже не имеющий возраста, гойсан Баралти признавался жителями окрестных посёлков именно за праведника. Его искренне уважали и любили, авторитет Баралти Сина был непререкаем.
Порасспросив крестьян близлежащих долин и подкрепив свои расспросы парой рупий, Стэнфорд довольно быстро нашёл молодого крестьянина, согласившегося проводить его к месту, где обитал гойсан Баралти. Надо сразу заметить, что по строжайшему кодексу индуизма отшельник не мог отказать в гостеприимстве и беседе даже злейшему врагу.
Ричард Стэнфорд отнюдь не был врагом. Не был Дик и праздным туристом, падким на бенгальскую экзотику. Но после столь интересной беседы с убеждённым, очень грамотным и образованным мусульманином Юнускори Махмудовым Ричарду хотелось выслушать адепта ещё одной великой религии, узнать, что тот думает относительно некоторых непростых вопросов.
Солнце садилось в тучи, сгустившиеся над дальними хребтами, делая их похожими на горы добела раскалённой лавы. Скальный распадок, где стояла хижина гойсана, словно купался в неистовом предсумрачном сиянии заката, вкрапления кварца ослепительно сверкали, разбрызгивая во все стороны отблески алого и багрового.
Удивительное чувство возникает у человека в настоящих, диких, не прирученных ещё горах. Жестокая красота пиков и пропастей, ледников и отвесных стен, угрюмых скал, вздыбленных пластов гранита и базальта. Словно застывшая музыка Рихарда Вагнера, величественная, мощная и мрачная. «Полёт валькирий». Так же ужасающе прекрасна пустыня, угрюмое очарование которой отлично понимали и чувствовали ветхозаветные пророки и монахи-аскеты, пришедшие им на смену. Или мерцающие в свете равнодушных звёзд полярной ночи льды Антарктиды… Пожалуй, лучше человеку не видеть подобной красоты, она не для него. Да, здесь можно посмотреть в глаза Вечности. Только стоит ли? Люди ведь не валькирии…
– …Так вы, байраги Баралти, – Ричард обращался к отшельнику с максимальным почтением, – полагаете, что Кали-Дурга даже выше, сильнее Вишну? И благостный Бог-созидатель проиграет богине смерти в последней битве?
– Меня радует, сагиб, что ты так хорошо знаешь наш язык. – Сухие тонкие губы Баралти Сина растянулись в подобии улыбки. – Но я не байраги, это слишком высокий ранг. И ты плохо понимаешь основы нашей веры, молодой сагиб. Аватары Вишну, его земные воплощения – Кришна, Рама, все другие – никогда не вступали и не вступят в битву с великой Кали.
– А двое других? Разрушитель Шива и предвечный Брахма?
– Никто из Тримурти! Такая битва невозможна. Её никогда не будет.
– Почему же?
– Потому что гибель лежит в глубинном ядре всего сущего, – лицо отшельника стало суровым, – в основе колеса сансары. И без милости Кали невозможны стали бы ни творение, ни разрушение, ни перерождение. Жизнь без милосердной Кали застыла бы, сделалась бы хуже и страшнее смерти. Даже для богов Тримурти, сагиб! Представь себе вечность, в которой ты, бесконечно могущественный, не можешь ни в чём изменить самого себя и даже не в силах прервать собственное существование. Здесь, и только здесь твоему могуществу положен предел, ибо нет ничего абсолютно беспредельного ни в этом, ни в любом другом из множества миров. Нет, лучше не пытайся представить. Это слишком страшно!
– Мне приходилось слышать, – задумчиво сказал Стэнфорд, – что своим избранникам Кали дарит неземное блаженство. На секунды. Перед самым концом.
– Да! За ничтожные мгновения человек, отмеченный милостью Дурги, заново проживает свою жизнь во всей её полноте, время перестаёт существовать для него. Осознаёт, в чём он шёл против воли богини. И встаёт на правильный путь. Исправляется. После чего сливается с богиней.
– Но лишь в иллюзии?! – жадно спросил Стэнфорд. – Осознаёт и исправляется лишь в иллюзии, за те самые мгновения? Не в реальности?
– А что в нашей жизни не иллюзия, молодой сагиб? – По лицу гойсана Баралти Сина скользнула лёгкая тень усмешки. – Я лишь твоя иллюзия, а ты – моя. Весь вопрос лишь в том, какие иллюзии предстают перед нами. Реальность? Но кто сказал тебе, что реальность существует независимо от нас?
«Верно! – мысленно согласился со старым отшельником Ричард. – Мой гекатин прекрасно подтверждает этот тезис. Но если так…»
– Когда-то Кали указывала своим служительницам тех, кто достоин её внимания, – задумчиво произнёс старый индус. – Не милости, сагиб, а внимания, это очень разные вещи! И если такие люди хотели слиться с богиней, им предоставлялась такая возможность. Единственная попытка. Я бы хотел попытаться, но… Но с тех пор прошло много лет, мир изменился, и секрет молока Кали утрачен.
– Молока Кали?
– Да. Это был особый напиток. Знаешь, почему попытка была единственной? Ищущие просветления получали его из рук жриц Дурги в потаённых храмах богини, после долгих испытаний, бдений, поста. Достойным он нёс высочайшее наслаждение, сравниться с которым не могло ничто. Недостойным – чудовищные мучения. И…
– И всем – смерть? – взволнованно перебил догадавшийся Дик. – И достойным, и нет?
– Всем. Но разве это большая цена за возможность познать себя до конца? Что смерть? Мгновение, не более.
«Вот ведь как, – потрясённо думал Стэнфорд. – Таинственное снадобье Горного Старца. Загадочное молоко богини Кали. Постижение божества, слияние с ним, осознание высшей воли. И смерть, как расплата. Жизнь, как залог и реинкарнация смерти. И наоборот».
– Неужели, байраги Баралти, – голос Ричарда перехватило от волнения, – не осталось никого, кто бы знал состав молока Кали, напитка, который жрицы давали жаждущим испытания?
– Я не знаю состава, молодой сагиб, – грустно промолвил отшельник. – Иначе испытал бы его на себе. Я же вижу, ты не обычный билайт, ангрези. В тебе слышен голос нашей крови. Ты ведь тоже жаждал бы этого? Испытания?
«Ну нет! – Ричарда передёрнуло. – Только не на себе. Мне ещё рановато сливаться с божеством. Но сама идея… Что-то в ней есть до жути похожее на мою мечту о панацее. Билайтами местные жители пренебрежительно именуют всех «европейских варваров», особенно англичан. Ангрези – англичанин. У старика хорошее чутьё. Моя несчастная мать была родом из этих мест, из Западной Бенгалии».
– Хочешь лист бетеля? – спросил Стэнфорда отшельник, указав на небольшую плетёную корзиночку с тёмно-зелёными кожистыми листьями, немного похожими на вишнёвые. – Угощайся. Мой наставник говорил мне, что сок бетеля и ареки тоже входили в состав молока великой богини.
Стэнфорд знал, что такое бетель. По-другому этот лёгкий наркотик называется «пан», он очень распространён в северной Индии и Афганистане. Листья бетеля жуют, завернув в них семена арековой пальмы и маленький кусочек извести.
Стэнфорд посмотрел на тёмно-зелёный лист, привычно проник мысленным взором внутрь его структуры, отсеял общее для всех растений. Что в составе бетеля могло войти в молоко богини Кали, дарующее блаженство и несущее смерть?
Ага, пожалуй, вот это! Похожая на жалюзи плетёнка из плоских полос с металлическим блеском. Слегка отдаёт лиловым. Плетёнка плавно изгибалась, точно под ней шевелилось нечто живое. Надо же, какой сюрприз преподнёс ему бетель, его действующее вещество заслуживает самого пристального изучения. Что, если прислушаться к внутренней музыке этих полосок? Вот: как будто кто-то несильно ударяет серебряным молоточком одновременно по трём полоскам плетёнки. А теперь – ещё по трём. Первая, третья и пятая ступени диатонической гаммы. До минор, тоническое трезвучие.
Дик представил себе, как он сворачивает серебристую плёнку в фигурную трубочку, добавляет к трезвучию ещё один полутон и переводит в фа минор. Технически это должно оказаться не слишком трудным… И тогда изменённая плетёнка из листьев бетеля идеально ложится в ложбинку завитка, который он увидел среди элементов орнамента мечети Биби-Ханум. Два кусочка будущей мозаики, его панацеи, которые подходят друг к другу, точно ключ к замку. Превосходно, именно то, что требуется! Нужно будет отправить несколько фунтов сушёных листьев бетеля в Лондон.
Стэнфорд довольно улыбнулся: хорошо, что он проявил настойчивость и посетил старого гойсана. Ещё один компонент будущего суперсредства, вожделенной панацеи, кажется, встал на место в сложной составной картинке, которая всё более чётко проступала из тумана. Но главное даже не это: сам разговор с индуистским аскетом и подвижником оказался очень интересным и полезным, будил новые мысли, позволявшие взглянуть на главную цель жизни Ричарда с несколько неожиданной стороны.
Переночевав в хижине отшельника, Ричард стал собираться в путь.
– Куда ты пойдёшь дальше, молодой сагиб? – спросил его Баралти Син. – Ты ищешь знаний и мудрости, и я вижу, что твой путь не закончен. Хоть, скажу тебе, по некоторым путям нужно ходить очень осторожно. А лучше бы вовсе не вступать на них. Но я понимаю: ты не остановишься…
Дик кивнул, удивившись про себя точности интуитивного понимания гойсана.
– Я хочу побывать в Бхотии. – Стэнфорд назвал Западный Тибет так, как называют его бенгальцы. – Мне нужно поговорить со служителями бодисатвы Будды.
Гойсан Баралти не удивился.
– Я могу помочь тебе. В трёх днях пути от бхотийского селения Джурмали, что меж горами Хан-Беринги и Крелхени, есть вихара. Она стоит в уединённой долине, отыскать её нелегко. Ты сумеешь найти это селение и вихару? Я знаю, что сумеешь.
– Попытаюсь, – ответил Ричард. Он знал, что вихарой называют буддийский монастырь. – В Бхотии я найму опытного проводника.
– Ахат Сульта Рат был моим наставником, когда я изучал учение Шакья-Муни, – задумчиво произнёс гойсан. – Ты не должен удивляться: я всегда стремился к постижению истины, а для этого нужно знать не только священные книги индуизма, но и многое другое. Я не стал приверженцем учения Будды, но не жалею о времени, проведённом в вихаре. Хоть истины я так и не постиг. Зато понял, что такое вообще вряд ли в человеческих силах…
Стэнфорд вовсе не был удивлён. Он знал, что адепты двух великих религий Востока – индуизма и буддизма – отличаются исключительной веротерпимостью и часто учатся друг у друга. Это не Европа, с резнёй альбигойцев, Варфоломеевской ночью и бесконечными религиозными войнами… Право, есть чему позавидовать! Ахатом же называли главу ламаистской вихары, своего рода настоятеля буддийского монастыря.
– Подожди меня недолго, – сказал гойсан. – Я хочу дать тебе одну вещь, молодой сагиб.
Отшельник скрылся в хижине, а когда вышел из неё через несколько минут, протянул Ричарду небольшой, два на два дюйма, квадратик тонкой золотой фольги. В левом верхнем углу квадратика острой сандаловой палочкой была выдавлена левая свастика, равноконечный крест с загнутыми под прямым углом концами – знак восходящего солнца. В правом нижнем – стилизованная сдвоенная молния, символ Шивы-разрушителя. А между ними – несколько строк на санскрите.
– Отдай это ахату, молодой сагиб, – сказал гойсан. – Я был рад помочь тебе. Внутренний голос говорит мне, что ты – один из любимцев богини Кали.
– Благодарю.
«Надо же, – потрясённо подумал Стэнфорд, – как мне везёт на рекомендательные письма! Любимец богини смерти? Да-а, ничего себе… Холодом по спине пробирает…»
– На прощанье скажу тебе вот что. – Баралти Син некоторое время молчал, словно бы не решаясь продолжать, затем поглядел в глаза Стэнфорду пристально и строго. – Вчера мы говорили с тобой о жизни и смерти. Так вот, запомни: жизнь – не более чем привычка. От любой привычки можно отказаться, хоть расставаться с привычками нелегко. И от любой привычки можно… можно отучить.

* * *

Спустя полтора месяца после встречи с гойсаном Ричард Стэнфорд медленно прохаживался по внутреннему дворику вихары, буддийского монастыря. Рядом с Диком шагал невысокого роста морщинистый человек в жёлтом свободном одеянии эмчи-ламы, похожем на тогу древних римлян. Голова ахата была обрита, отчего ещё труднее было определить его возраст. Может быть, пятьдесят лет. А может быть – сто пятьдесят. Скорее, второе.
Дворик обители был густо засажен деревьями: гиндукушским кедром, тибетским платаном, маньчжурской акацией с невесомыми розовыми цветами, похожими на нежную воздушную пену. Кроны деревьев поднимались выше главного здания вихары с островерхой пагодой.
Меж тем на долину, в которой расположилась вихара, стремительно накатывалась горная гроза, они нередки ранней осенью в Западном Тибете.
Над крышей пагоды, над вершинами деревьев с шумом, напоминающим шум горной речки, проносились первые порывы ветра. За ними следовали минуты густой, давящей тишины. Плотная стена облаков, постепенно темнея, поднималась всё выше к зениту, края её зловеще светились. Затем загрохотал раскатистый гром, и яростные вспышки молний озарили мертвенным светом всё вокруг.
– Вот так же, о достойный, страсти и пустые влечения замутняют, искажают человеческую сущность. – Сульта Рат повёл рукой, указывая на небо. Английский язык старого эмчи-ламы был превосходен, разве что отличался некоторой книжной старомодностью. – Но гроза быстро проходит, небосвод вновь становится безоблачным и чистым, как вечное Ничто, как нирвана, с которой стремятся слиться души праведников.
– Так почему же, высокочтимый, – Ричард коротко поклонился эмчи-ламе, – люди всегда остаются в тюрьме своих страстей, в ловушке желаний? Как помочь им? Как излечить их от этой лихорадки, приблизить к Божеству?
– По глупости и лености своих душ, – коротко ответил Сульта Рат. – Помочь другим? Боюсь, что это невозможно. Мы можем лишь пытаться помочь сами себе.
«Нет, – упрямо подумал Стэнфорд, – мне такая пассивная позиция не подходит. Я всё же попытаюсь помочь другим! Помочь? Странной будет выглядеть моя помощь со стороны…»
– Пройдёмте в келью, достойный, – тихо сказал лама Сульта Рат. – Разгул стихий не способствует учёной беседе…
Они зашагали к главному зданию, задержавшись ненадолго у изваяния Будды. Стэнфорд внимательно вгляделся в безмятежное, отрешённое от всех человеческих страстей лицо Шакья-Муни. Со стороны портала пагоды доносился мелодичный звон гонга, поскрипывание молитвенного колеса. Первые крупные капли дождя пробили листву деревьев. Рокочущий удар грома прогрохотал прямо над головой.
«Какой же великий секрет знал этот непостижимый человек, принц Гаутама Сиддхартха, великий Шакья-Муни, при жизни ставший равным богам? – думал Ричард. – При жизни? Или уже вне жизни, отринув жизнь с её суетой и соблазнами?»
– Я выполню вашу просьбу, о достойный, – сказал Сульта Рат, когда они с Диком уселись на тоненькие узорные коврики друг напротив друга в пустой келье, на стенах которой висели разноцветные молитвенные ленты. – Вы, первый из европейцев, получите полный список Джуд-Ши. Это большая честь. И большая ответственность. Помните, что кодекс Джуд-Ши проповедовал сам божественный Будда Шакья-Муни. Я верю, что в ваших руках кодекс Джуд-Ши там, на далёком Западе, послужит добру.
«Ещё как послужит! – подумал Ричард Стэнфорд. – Именно добру. В моём понимании добра…»
«Джуд-Ши» – «Сердце Нектара». Легендарный автор этого уникального трактата Цо-жед-шонну, по преданию, был сыном царя индийского города Саравасти. Цо-жед-шонну в юности изъездил весь Восток, собирая тайные эзотерические знания, изучая философию и медицину Индии и Китая. Это случилось за тысячу с лишним лет до эллина Галена! Затем Цо-жед-шонну вернулся на родину, стал лечить людей и прослыл великим целителем. Все свои наблюдения, опыт и мудрость он вложил в лечебный и философский трактат «Джуд-Ши». Врачи, учёные, философы и богословы последующих поколений развили это учение. А около 685 года нашей эры оно проникло в Тибет и ещё более тысячи лет хранилось в строгой тайне тибетскими ламами, дополнялось и совершенствовалось.
И вот теперь в руках Ричарда Стэнфорда оказывался уникальный, подлинно бесценный текст, квинтэссенция загадочной тибетской, китайской и индийской медицины, сумма более чем двухтысячелетнего опыта естествоиспытателей Центральной и Южной Азии. Было от чего радостно заколотиться сердцу Дика! Одно только «Сердце Нектара» уже оправдывало его азиатское путешествие. Теперь, слив мудрость Востока и Запада, объединив философские системы главных мировых религий – христианства, ислама, индуизма, буддизма, – он сможет смело приступить к делу всей своей жизни, к созданию уникального препарата, панацеи для человеческих душ. Да, теперь у него есть «Джуд-Ши».
Но Ричарду хотелось большего!
– Высокочтимый! – обратился к эмчи-ламе Ричард. – Моя благодарность не имеет границ. Но я попрошу вас ещё об одном великом одолжении. Я должен ознакомиться с тибетской Книгой Мёртвых. Я знаю, её список есть в вашей обители.
На обычно невозмутимом лице ламы появилось несвойственное ему выражение с трудом сдерживаемого удивления.
– Откуда вы знаете о Книге Мёртвых, достойный гость? Это… Это страшная книга, тайное и недоброе знание!
– О ней упоминал Альберт Великий, мой соотечественник. О ней писал и араб Авиценна. И я, высокочтимый эмчи-лама, должен знать, что написано в этой книге. Для того, чтобы увериться в одной своей мысли. Прошу вас, выслушайте меня, и тогда, может быть, вы пожелаете помочь мне.
После этого Ричард Стэнфорд говорил более получаса, а старый ахат и лама-целитель Сульта Рат за всё это время не произнёс ни слова. Лишь смотрел на струйку ароматного дыма, поднимающегося над крохотной жаровней, что стояла между ним и удивительным, непостижимым европейцем, которого судьба или высшие силы, стоящие за ней, привели в его мирную вихару. Чуть ли не впервые за свою долгую жизнь Сульта Рат испытывал неуверенность и что-то, похожее на страх.
Выслушав Ричарда, хозяин кельи долго и тяжело молчал, словно прислушиваясь к чему-то тайному, глубинному, шедшему изнутри его существа, словно спрашивая совета у себя самого. Точно задавал себе старый ахат какой-то очень важный, мучительный вопрос и никак не мог найти нужного ответа.
– Хорошо, я выполню и эту вашу просьбу, – наконец сказал он, опуская привычное обращение к гостю – «достойный» и выделив интонацией слово «эту». – Мы вместе с вами прочтём Книгу Мёртвых, я сам буду переводить и комментировать её. Знаете, почему я принял такое решение? Потому что не вижу другого способа направить вас на истинный путь, заставить отказаться от ваших намерений. Моя вера отвергает насилие даже во имя самых благих целей. Я не могу идти против своей веры, своих убеждений, против самого себя, я слишком стар для этого. Моя природа не позволяет мне поступить так, как я, возможно, должен был бы поступить. Иначе… Иначе я остановил бы вас любым способом. Любым!
Услышав эти слова и заглянув в глаза старому ламе, Ричард Стэнфорд понял, что никогда ещё не был так близко к смерти, как в этот момент…
На чтение тибетской Книги Мёртвых ушло две недели.
А в начале марта девяносто пятого года милорд граф Ричард Стэнфорд вернулся в Лондон.

Глава 16

Осиновые дрова в камине прогорели, угли подёрнулись белёсым пеплом, из-под которого лишь изредка выстреливали последние язычки голубоватого пламени. Приближался час полуночи. Вьюга за окном набирала силу, свистела в ветвях деревьев сада, плакала почти человеческим голосом. Ричарду даже казалось, что он разбирает в этом плаче невнятные слова. Чьи-то жалобы? Мольбы? Проклятия? Заклинания?
Стэнфорд недобро усмехнулся, поднялся из кресла, шагнул к окну. Он долго смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Отражение двоилось в оконных рамах, и казалось, что там, в мутноватой зеркальной глубине, за спиной Дика стоит чья-то неясная фигура.
Стэнфорд подошёл к столу, погасил стоящую на нём лампу, вновь сел в кресло у камина. В кабинете сделалось темно, слабо багровеющие угли лишь усиливали мрак, наползавший из углов комнаты, спускавшийся с потолка. И тихо, хоть бы мышь зашуршала. Но даже мыши давно ушли из опустевшего Стэнфорд-холла.
Ричард сидел в кресле в расслабленной позе, глаза его были закрыты. Но он не спал. Мозг Дика интенсивно работал. Теперь Дик думал о событиях последних восьми месяцев. Который раз он искал в своих действиях и рассуждениях ошибку. Ричард не находил её. Ошибки не было! Как раз наоборот, во всём случившемся проглядывала железная закономерность, некая предопределённость, свидетельствующая о том, что избранный Стэнфордом путь был верным и высшие силы за него.
…Стэнфорд с самого начала понял: основу, структурный каркас будущей панацеи ему придётся синтезировать самому, тут природа ему не помощник, нет среди трёх её царств – минерального, растительного и животного – веществ с уникальными свойствами, нужными ему для решения сложнейшей задачи.
«Кстати, почему нет? Ведь, по Альберту Великому, в природе есть всё, умей только найти, – спрашивал себя Дик. И сам же отвечал: – Так было запланировано Творцом изначально. Чтобы панацея не попала в руки профанов. Были лишь подходы, приближения. Горный Старец… Молоко богини Кали… Необходимо надёжное промежуточное звено между природой и всемогущим лекарством для души. Необходим я».
Потом, когда каркас будет создан, он нанижет на него многие природные структуры: в ход пойдёт и сок листьев бетеля, и экстракт мексиканского кактуса, и хрящевая ткань морского ската-хвостокола, и многое другое. Ричард покроет скелет своего препарата мышцами, оденет кожей, вдохнёт в него жизнь. Но прежде нужно создать именно «скелет», тщательно, скрупулёзно и точно, не пропуская ни единой косточки. Приблизительный абрис этого структурного остова уже сложился в мозгу Стэнфорда, практическая работа должна прояснить его окончательно.
И работа в лаборатории на Сэвен-Дайелсе, что называется, закипела. Сам Стэнфорд и двое его лаборантов, Эдвин с Джозефом, проводили сложнейшие многостадийные синтезы, заставляли различные вещества вступать в самые причудливые реакции соединения, распада и обмена. Суть и смысл их работы, всю её головокружительную изощрённость вряд ли смогли бы понять и оценить даже самые образованные химики-органики и биохимики того времени. Да и сто лет спустя некоторые методические тонкости, применявшиеся Ричардом Стэнфордом, скорее всего, остались бы загадкой для учёных.
Дик тасовал получающиеся компоненты каркаса, объединял их в группы, снова разъединял, как будто раскладывал сложный пасьянс. Работа затягивала, завораживала его. Она не была похожа на одномоментный прорыв, на озарение, когда художник несколькими гениальными мазками создаёт основу будущей картины, а потом лишь дорабатывает её. На подобной волне вдохновения Ричард создал ранее «Tide» и гекатин.
Теперь всё было иначе. Его работа напоминала скорее вышивание гладью, где важна аккуратность и величайшее терпение.
И с каждым новым «стежком» этой химической вышивки, с каждым новым цветным стёклышком, укладывающимся в предназначенное для него место витража, получала всё новые подтверждения тревожащая его мысль. Мысль эта возникла у него впервые в хижине индуистского отшельника Баралти Сина, а окончательно оформилась в буддийском монастыре. Именно ей Ричард Стэнфорд поделился с ахатом – настоятелем, когда просил раскрыть ему тайны тибетской Книги Мёртвых. Тогда его рассуждения были чисто теоретическими, философскими… Теперь же их подтверждала практика.
По мере того как структурный остов будущей панацеи приобретал завершённость, Ричард всё более чётко осознавал: это – единственный путь, другой панацея быть не может. У задачи, которую он поставил себе, есть только одно решение. А значит, то пугающее свойство, которое пока виделось лишь в потенции, не случайно. Оно будет органически и неразрывно присуще его препарату, оно проявится в полной силе тогда, когда работа над панацеей будет окончена.
…Ричард открыл глаза, посмотрел на чуть мерцающие тёмно-багровые угли в остывающем камине, невесело усмехнулся своим мыслям. Пугающее ли? Зачем лукавить с самим собой, уже тогда, на раннем этапе работы, оно его вовсе не пугало!
И всё же тогда он поклялся себе: сделать всё возможное и невозможное, чтобы заблокировать это свойство! А вот если, несмотря на все усилия, ничего не получится… Тогда придётся решать ещё одну непростую задачу. Этического характера. Хотя на подсознательном уровне, не до конца давая себе в этом отчёта, Дик уже был в двух шагах от решения. Идеи странноватого профессора Фрейда, некоторые положения ислама, индуизма и буддизма, впечатления от поездки в Азию – всё это весьма причудливым образом соединилось с изначально христианским мировоззрением Стэнфорда. Любопытная получилась смесь. Взрывоопасная. Ко времени своего возвращения в Лондон Ричард окончательно стал уникальным, единственным в мире специалистом, он действительно мог сотворить с телом и психикой человека практически всё, что угодно.
Только вот с психикой самого Ричарда происходили зловещие превращения. Но в том-то и беда, что не дано человеку посмотреть на себя со стороны и мало кому удаётся заглянуть в собственную душу.
Никогда ещё материал не сопротивлялся Ричарду столь яростно и упорно. Отдельные компоненты будущей единой структуры, модель которой уже совершенно чётко вырисовалась в сознании Стэнфорда, не хотели складываться в целое, словно бы отталкивались друг от друга. Несколько раз сборку каркаса приходилось начинать заново, с нуля. Но и Ричарду Стэнфорду упорства было не занимать. Он находил всё новые пути и обходные тропки, он проявлял чудеса изобретательности, стыкуя элементы, сшивая, склеивая, скрепляя их самыми неожиданными и причудливыми способами.
Терпение и настойчивость Ричарда были вознаграждены: он добился своего! Его лаборанты смотрели на своего шефа с безграничным удивлённым восторгом: такого не делал ещё никто в мире! Эдвин и Джозеф, конечно же, не были посвящены в глубинные планы и замыслы Стэнфорда, Дик вообще никому не говорил о своей конечной цели – создании особого, невиданного фармакологического средства, панацеи для человеческих душ. Двое выпускников Лондонской Королевской Медицинской школы были просто восхищены тонкостью, сложностью и точностью проделанной работы, а о том, зачем их нанимателю и шефу нужно такое странное и диковинное вещество, они как-то не задумывались. Может быть, оно представляет теоретический интерес?..
Ага, как же, теоретический!
Когда Ричард Стэнфорд смотрел на плод своих усилий своим особым взглядом, он сам удивлялся сложности и красоте структуры, которую создал! Остов будущей панацеи напоминал корону из трёх обручей: нижнего, тёмно-красного, среднего, зелёного, и верхнего, светло-сапфирового, такой цвет бывает у спокойного, пронизанного солнцем моря. Каждый обруч по-своему звучал, эти мелодии дополняли друг друга, давая в итоге удивительно гармоничное целое. Обручи короны соединялись короткими вертикальными перемычками, словно выточенными из горного хрусталя. И вибрация. Странная такая пульсирующая вибрация переменного ритма и частоты, которую Ричард ощущал каждой клеточкой своего тела. Словно бьётся чьё-то сердце. В предыдущем опыте Ричарда не было аналогий этому удивительному чувству.
Итак, главное было сделано, теперь предстояло нанести на обручи «гравировку», украсить их «драгоценными камнями» природных веществ, чтобы корона засияла во всём своём великолепии. А ещё – попытаться избавить полученный препарат от одного… особенного свойства.
На это ушёл ещё месяц интенсивной работы. Первое – окончательная отделка препарата – удалось в полной мере. Второе не удалось вовсе…
Приблизительно в это время, в конце лета девяносто пятого года, встречи со Стэнфордом стал настойчиво добиваться мистер Соломон Овертон. Ричарду было не до финансиста, но тот проявил редкостное упорство, и встреча состоялась. Дик согласился принять Овертона в Сэвен-Дайелсе. Они разговаривали с глазу на глаз, и поначалу разговор не выходил за рамки обычных и привычных тем светской беседы: немного о политике и биржевых новостях, немного о погоде, немного о последних театральных постановках и спорте, об общих знакомых и так далее. Ричард даже удивился: мистер Овертон – человек занятой, с чего бы ему тратить время на пустую болтовню?
– Я старался чем-то помочь вам, мистер Стэнфорд, не так ли? – неожиданно спросил Овертон, и взгляд его стал острым и напряжённым. – И в финансовом отношении, и рекомендациями, и тем, что вы так легко стали членом нашего клуба. Теперь мне нужна ваша ответная помощь. И я её добьюсь.
– Вот как? В чём она должна выражаться? – несколько удивлённо поинтересовался Ричард. Тон собеседника сразу же не понравился ему. Стэнфорд не привык, чтобы от него чего-то добивались. И привыкать не собирался.
– Я буду откровенен. Моя финансовая империя атакована. Меня хотят свалить, против меня действуют объединённые и достаточно серьёзные силы. Их натиск будет расти, если я не приму самые решительные меры.
– У вас есть враги?
– Враги? – переспросил мистер Соломон Овертон и улыбнулся очень нехорошей улыбкой. Такой только волков пугать. Голодных. – У кого же их нет? Есть, причём весьма опасные. Смею надеяться, что я для них тоже опасный враг. А стану ещё опаснее. Благодаря вам, точнее, вашему искусству.
– ?
Ричард выжидающе промолчал. Такой оборот беседы нравился Стэнфорду всё меньше.
– Я ведь пристально следил за вами и вашей деятельностью, мистер Стэнфорд, – сказал Соломон Овертон, холодновато улыбнувшись. – С моими возможностями это не так сложно, люди на многое согласны, если им хорошо платить. Я знаю, что вам удалось проделать в Вене. И не только в Вене. Я оплатил детальное частное расследование, не имеет значение, кто его проводил. Скажу только, что это были профессионалы высокого класса. Я знаю теперь всех или почти всех ваших клиентов из лондонского высшего общества. И в чём заключались услуги, которые вы оказывали им, мне тоже известно. Даже своего рода картотека составлена. Я привык подходить к делам основательно.
– Зачем вам это? Неужто любопытство замучило? – недовольно спросил Стэнфорд. – Любопытство кошку сгубило, не приходилось слышать такую шотландскую пословицу?
– Затем, чтобы увериться – вы тот человек, который мне надобен, – холодно отозвался мистер Овертон. – Я, кстати, в курсе того, чем вы занимаетесь сейчас. Правда, совершенно не представляю, зачем вам это потребовалось.
– Что, один из моих лаборантов?.. Или оба?
– Один, – безмятежно улыбнулся финансист. – Джозеф. Видите, я откровенен с вами. Люди, как я уже заметил, на многое идут за соответствующую плату.
«С чего бы такая откровенность? – Ричард начал испытывать нешуточное раздражение. – Ему никогда не понять ни смысла моей работы над панацеей, ни её целей, но подобный пристальный интерес к моей персоне и моей деятельности мне активно не нравится. Что этот пронырливый тип ещё успел нарыть? А Джозефа я рассчитаю».
– Причём откровенен сознательно, а не по неосторожности. – Соломон Овертон словно прочитал мысли Ричарда. – Ибо хочу, чтобы и вы хорошенько представляли, с кем имеете дело. Скажу без ложной скромности: никто в мире не осведомлён о вас так подробно, как ваш покорный слуга. Я, мистер Стэнфорд, затратил уйму денег, но оно того стоило. Вы – необыкновенно интересная личность. Особенно для своего возраста.
– Продолжайте. – Дик догадывался, что имеет дело с тем ещё волком!
– Так вот, проанализировав собранные сведения, – Овертон улыбнулся своей знаменитой глуповатой улыбкой, – я пришёл к однозначному выводу, что вы, мистер Стэнфорд, можете каким-то образом влиять на здоровье, поведение и психику других людей. Меня не интересует, каким именно. Боюсь, я ничего не понял бы, даже возникни у меня такое желание. Но я практик. Мне важен результат. Мне желательно, чтобы вы, скажем так, воздействовали на некоторых людей. На моих недругов, как вы, наверное, догадываетесь.
– Вы меня ни с кем не перепутали, милейший? – ледяным тоном поинтересовался Ричард. – Я, знаете ли, не отравитель, лавры семейки Борджиа меня совершенно не прельщают. Ваше предложение просто восхитительно по своей наглости, но не поискать ли вам наёмных убийц по другому адресу?
– Кто говорит об убийствах? – делано возмутился Овертон. – К чему такие крайности? Да и проблемы бы это не решило: наследники моих недругов не питают ко мне тёплых чувств. Сити – это, знаете ли, такие джунгли, что любого мистера Киплинга от ужаса удар хватит. Каждый только и мечтает сожрать всех остальных. Возвращаясь к остальным: их смерть мне не нужна. Просто я хочу, чтобы отношение этих людей ко мне изменилось. Даже вы вряд ли сможете заставить моих врагов полюбить меня, но этого и не нужно. Достаточно будет до некоторой степени подавить их волю, сделать их подверженными внушению, остальное – моё дело. В Англии, мистер Стэнфорд, должен остаться один настоящий финансист. Я. Скажу вам по секрету, если бы я планировал физическое устранение неугодных мне лиц, я бы обратился не к вам, а к… э-э… специалистам совсем иного профиля. И предложил бы им за работу на порядок меньший гонорар, чем собираюсь предложить вам. Кстати, размер суммы вас не интересует?
– Ни в малейшей степени. Я не нуждаюсь в деньгах, у меня их достаточно. Я в любой момент могу вернуть вам вашу беспроцентную ссуду. Пожалуй, я так и поступлю, после чего попрошу вас навсегда забыть о моём существовании.
– Надо же, – кивнул мистер Овертон, – я почему-то так и предполагал. Но всё же – полмиллиона фунтов стерлингов. Поразмыслите на досуге… Впрочем, вы всё равно получите их, когда выполните мою просьбу. А там – хоть Армии спасения пожертвуйте. Ссуда? Будет вам, мистер Стэнфорд! Я уже забыл, знаете ли, про такую безделицу, считайте эти деньги моим подарком.
– Ваше нахальство мне даже в чём-то импонирует, – рассмеялся Ричард. – Но, на мой взгляд, тема исчерпала себя. У меня много неотложных дел. Так что давайте распрощаемся и позабудем об этом разговоре. Кстати, меня безумно раздражает ваша манера всюду вставлять дурацкое «знаете ли». Следите за речью. Знаю. То, что мне нужно.
– Отнюдь не исчерпала! – ласково улыбнулся президент клуба Трайдуэй. – Беда в том, что я слишком многое поставил на вас, мистер Стэнфорд. Как вы в своё время на собачку, помните? Ох, чует моё сердце, что-то нечисто было с той собачкой! И не только с собачкой, но об этом чуть позже. Я просто не могу позволить себе согласиться с вашим отказом. Некоторые мои расчёты, весьма немаловажные, строятся на том, что вы согласитесь. Помимо всего прочего, я не привык, чтобы мне отказывали, это, знаете ли, вопрос принципа. Замечу: более всего меня радует то, что вы даже не попытались отрицать, что потребное мне воздействие вполне в ваших силах. Значит, мои выводы верны. Собственно, я в этом не сомневался. Успел познакомиться с вашими достижениями. Заочно.
– Допустим, в моих силах, – Дик демонстративно зевнул. – Что с того? Неужели вам не ясно – я не хочу помогать вам.
– Это поправимо! – убеждённо сказал Соломон Овертон. – Захотите. Пряник вас не интересует? Но в мире, знаете ли, не только пряники попадаются.
– Ого! Так у вас, милейший, и кнут для меня припасён? Собственноручно вас с лестницы спустить, что ли? – задумчиво произнёс милорд Ричард Стэнфорд. – Мараться вот только…
– А ведь интересно, что за кнутик, а? – Похоже, финансист ничуть не оскорбился умышленной грубостью Стэнфорда, напротив, пришёл в превосходное расположение духа. – Начнём с того, что на вашу деятельность по оказанию специфической помощи некоторым лицам высшего света можно смотреть по-разному. Можно ведь устроить шум в печати, предать гласности некоторые из самых деликатных ваших акций. Вашу помощь старому развратнику Норману Джекобсону, к примеру. Или нашему с вами одноклубнику, клиническому недоумку Сэмвиэлу Мейплсону. Поверьте, если я соответствующим образом м-м… попрошу его, так он такое напоёт!.. Наконец, ваши венские гастроли, а?! Ох, как у нас на острове не любят австрийцев вообще и солдафона Франца Фердинанда в частности! Да у писак с Флит-стрит слюна с языков капать будет, если подать им историю недавней женитьбы эрцгерцога под соответствующим соусом. Вонючим, разумеется. Я догадываюсь, вы хотите возразить мне в том смысле, что фактами я не располагаю, одними домыслами. Полноте! Для хорошего скандала домыслы куда предпочтительнее фактов. Кстати, несколько крупных лондонских газет, знаете ли, очень прислушиваются к моим словам и пожеланиям.
«Ещё бы, – подумал Стэнфорд. – Этот тип попросту купил их. Только угрозы, право, слишком жидковаты, они даже на паршивый кнутик не тянут! Что-то ещё есть у него в рукаве».
– Репутация, знаете ли, загадочная штука! – мечтательно прикрыв глазки, продолжал мистер Овертон. – Заработать её нелегко, а вот потерять… Если бы просто потерять! А то ведь плюсы мгновенно меняются на минусы. Так что из загадочного, но доброго волшебника, о котором знают немногие, сделаетесь вы злым колдуном, о безнравственных проделках которого чешет язык всё лондонское быдло. Да от вас отшатнутся хуже, чем от прокажённого! Перемена роли в жизненной игре всегда производит дурное впечатление на окружающих.
– И это всё? – с великолепным презрением поинтересовался Ричард. – Знаете ли, я всё же спущу вас с лестницы. Надо же, беда какая, заразился от вас этим словесным мусором…
И он поднялся из-за стола, демонстрируя серьёзность своих намерений.
– Стоп, стоп! – добродушно произнёс ничуть не испугавшийся Овертон. – К чему такая спешка? Я ещё не закончил обрисовывать вам невесёлые перспективы вашего упрямства, подождите минуту, не более. Вдруг раздумаете спускать? Я ведь серьёзнейшим образом подошёл к этой встрече и разговору, а деньги, как я уже заметил, могут многое… Я позволил себе немного покопаться в вашем прошлом, хотя, казалось бы, какое особое прошлое может быть у человека вашего возраста? Но вы – исключение, мистер Стэнфорд! Вот, например, странные события в Йорке. Некое непонятное кратковременное умопомрачение более тридцати человек сразу. И все эти люди имеют отношение к колледжу Прайса, в котором вы когда-то были пансионером. Совпадение? О, конечно! Но многозначительное совпадение, особенно в ряду других совпадений. А если посмотреть на некоторые более ранние события под определённым углом? Скажем, трагическая смерть вашего старшего брата. Да, несчастный случай, какие могут быть сомнения! Но… Удивительно кстати для вас случилось это несчастье, вам не кажется? Нет? А вот другим может показаться. Интересная концепция выстраивается, разве я не прав?
– Пустые бредни, – сказал Стэнфорд, опускаясь в кресло. Но голос Ричарда чуть заметно дрогнул. Этот скот с внешностью наивного простачка копал слишком глубоко.
– Разумеется, – немедленно согласился мистер Овертон. – Но вам ли не знать силу молвы? Нет, с точки зрения юриспруденции вы абсолютно чисты во всех этих загадочных и мрачных эпизодах, но существует и общественное мнение, которому строгие доказательства без надобности. Наконец, в качестве заключительного аккорда можно, так сказать, извлечь из забвения странную и жутковатую историю смерти ваших родителей.
Глаза Ричарда потемнели от гнева, кисти рук непроизвольно сжались в кулаки, но усилием воли он заставил себя сохранять внешнее спокойствие. Ох, не стоило мистеру Соломону Овертону затрагивать эту печальную тему! Такого Дик прощать не собирался, теперь финансист перешёл в разряд личных врагов милорда Ричарда Стэнфорда. Но догадываться об этом Овертону было вовсе не обязательно.
«Нет, я не спущу этого шакала с лестницы, – сказал себе Дик. – Пусть выговорится до конца!»
– Да, стараниями йоркширских властей и вашего опекуна, мистера Лайонелла, – видите, я навёл справки и об этом почтенном джентльмене! – на эту историю опущена завеса молчания. Но кто сказал, что завесу нельзя приподнять? Мои, знаете ли, подручные побывали в Ипсвиче, поговорили с родителями вашего покойного наставника, Ральфа Платтера… Теперь представьте, что получится, если выстроить всё, о чём я вам порассказал, в стройную систему. И снабдить соответствующим комментарием, а людей, которые смогут выполнить такую работу, я, уж поверьте, найду. Готический роман ужасов получится, Анне Радклиф такой и не снился. О злобном колдуне из проклятого рода. О вас, мистер Стэнфорд. Мы, конечно, не в Испании начала века, суд священного трибунала вам не грозит. Только ведь общественное мнение порой не уступает инквизиции по безапелляционности своих решений.
– Изрядный же вы мерзавец, Овертон, – спокойно и даже как-то лениво произнёс Дик.
– Не без того. Жизнь, знаете ли, заставляет, – потёр руки финансист. – Вы, на мой взгляд, тоже далеки от идеала святости. Но какое отношение это имеет к делу? Мне бы хотелось вернуться к моему предложению. Так я могу рассчитывать на вашу помощь в решении своих проблем?
– Я должен подумать, – сказал Ричард, добавив про себя: «Только совсем, совсем о других вещах».
– Думайте, – кивнул довольный Овертон. – Полезное занятие. Только не слишком долго. И помните, мистер Стэнфорд, с одной стороны – пятьсот тысяч фунтов, а с другой – ничего, кроме неприятностей. Скандальная шумиха вокруг вас и вашей деятельности, вокруг вашей семьи… Прощайте, мистер Стэнфорд, до встречи, надеюсь – скорой. Я буду ожидать ответа.
Через неделю мистер Соломон Овертон получил ответ. Правда, не совсем тот, на который рассчитывал.
Разговор с финансистом сыграл роль завершающего импульса, толчка, стимулятора. За эту неделю Ричард Стэнфорд завершил работу. И окончательно осознал, что же именно у него получилось.
Уникальной особенностью дара, благословением, а в чём-то и проклятием Ричарда Стэнфорда было то, что Дик мог априорно, до всякого опыта постигать механизм и картину действия своих препаратов, наперёд видеть, что они сотворят с человеческим телом и душой. Панацея не стала исключением, хоть постижение её потенциальных возможностей оказалось очень трудным и потребовало от Ричарда напряжения всех сил.
Прежде всего, препарат обладал способностью погружать человека в подобие транса, отключать его сознание от действительного мира, создавая при этом новую реальность. Ничуть не менее подлинную, вот что главное! Корона из трёх обручей как бы охватывала мозг, сливалась с ним и наделяла его особенными свойствами.
…Сегодня совершенно точно известно и многократно доказано, что человеческий мозг, независимо от того, что может рассказать его обладатель, сберегает память обо всём, что человек видел, слышал, чувствовал, пережил. Скажем, каменщик подсознательно «помнит», сколько кирпичей было в стене, которую он сложил десять лет назад, пример примитивный, но яркий. Людям только кажется, что они что-то забыли, в действительности же сохраняется вся – именно вся! – информация; там, в потаённых глубинах, словно бы записана по минутам человеческая жизнь. Наши эмоции, наши мысли, наши поступки. Применяя сложные психотехники, можно вытаскивать часть такой спрятанной информации наружу, в сознание.
Но только часть, а вот созданная Стэнфордом панацея могла разморозить всю информацию! И делала это. Человек под влиянием тройной короны препарата получал уникальную возможность прожить жизнь заново, всю жизнь или отдельные её эпизоды. Причём прожить не менее полно, ярко, не менее реально, чем наяву. Время переставало иметь значение, оно как бы исчезало, секунды транса субъективно могли вмещать годы.
Главное, однако, заключалось не в этом. Там, во «второй реальности» внутреннего мира, – ничуть не более иллюзорной, чем реальность «первая»! – человек мог вести себя по-иному, совершать не те поступки, которые он совершал когда-то, по-другому мыслить и действовать, опираясь на свой жизненный опыт и понимание мира. Человек не становился марионеткой, он сохранял свободу выбора и воли, вот только направленность его воли менялась. Жизнь, прожитая здесь, до встречи с могущественной панацеей Стэнфорда, представала как бы черновиком с множеством помарок. Панацея позволяла провести «работу над ошибками», а кто из людей втайне не мечтал о такой возможности?
Да, но что же станет критерием ошибочности? И здесь препарат, созданный его же руками, вновь удивил Стэнфорда.
«Нет, недаром панацея видится мне как единая корона из трёх связанных обручей, – думал Дик, рассматривая десять гран готового препарата, тёмно-фиолетовые тетраэдрические кристаллики, лежащие на донышке стеклянного бюкса. – Каждый обруч соответствует одному из уровней психики. Если использовать терминологию моего странноватого знакомца, профессора Фрейда, – подсознанию, сознанию и сверхсознанию. Обычно эти этажи разделены, а панацея объединяет их! Именно так, а результат объединения, по-моему, и называется душой».
Всё верно! Панацея, созданная Стэнфордом, растормаживала подсознание, но при этом оставляла его под контролем высших элементов психики. И человек под действием препарата хотел стать таким, каким он видел себя в идеале! И становился таким там, во «второй реальности».
Всегда есть у личности какие-то нравственные нормы и ориентиры, моральные принципы, пусть порой и не совпадающие с общепринятыми. Иначе это уже не человек, а злобное, опасное животное. Кстати, оно тем опаснее, чем большим интеллектом и волей наделено, но в таком случае лечить душу поздно – она уже умерла. А исцеление, в том числе духовное, возможно для чего-то живого!
Словом, Ричард Стэнфорд считал, что добился своего, и мечта, влекущая его с детских лет, сбылась. Это вещество могло пробуждать совесть, очищать душу, делать людей лучше. Приближать их к Богу, позволить расслышать отголоски мировой гармонии… Это ли не счастье?!
А ещё Дик вмонтировал в панацею трансформированные восьмиконечные звёздочки гекатина. Не из каприза, а по необходимости – без такой составной части тройная корона не проявляла активности. Теперь этот компонент поменял свои жутковатые свойства на прямо противоположные, он должен был включаться в самом конце действия панацеи, даря человеку, принявшему препарат, чувство высочайшей радости и полноты бытия.
Стоит ещё раз сказать: благодаря своим уникальным возможностям Ричард Стэнфорд был абсолютно уверен в том, что созданный им препарат будет работать именно так. Дик просто видел это, но вот проверить экспериментально не мог! Даже на себе, хоть такое желание возникало у Стэнфорда не раз и было необыкновенно сильным. Найти добровольца? Это не имело смысла, потому что поделиться своими впечатлениями, подтвердить правоту предвидений Ричарда человек, побывавший под воздействием препарата, уже не смог бы. Такой человек должен был заснуть вечным сном…
Да! Было у панацеи Ричарда Стэнфорда то самое особое свойство, мысль о возможности и даже неизбежности которого забрезжила в мозгу Дика ещё тогда, во время азиатского путешествия. Неизбежной расплатой за приём препарата должна была стать смерть. И, как ни старался давший себе слово Ричард заблокировать это свойство, ничего у него не получалось. Панацея либо была совершенно безопасной, но не работала, либо, в активной форме, работала, но в конце своей работы убивала. Нет, она не была ядом в обычном смысле этого слова. Просто человек под её влиянием тратил столько душевных сил, что жизнь угасала в нём. Просто-напросто без всяких видимых причин останавливалось сердце…
Вскоре Ричард сдался. Он понял: это оборотная сторона созданной им медали, это реверс, который, возможно, ничуть не менее важен, чем аверс. Как нельзя представить себе палочку с одним концом, так невозможно создать лекарство для душ, которое оставляло бы излеченного человека в живых!
«Но почему так? – мучительно думал он. – Я глубоко уверен, что в этой особенности панацеи проглядывает высшая воля. Молоко богини Кали вспоминается… Слова байраги Баралти… И безмятежная улыбка счастливого Будды, отрёкшегося от жизни ради нирваны. Что там говорил профессор Фрейд относительно Эроса и Танатоса? Что подсознательная тяга к смерти имеется у всех людей?»
Так в чём же смысл такой тяги? А ведь есть она, тут профессор не ошибся!
Ричард спрашивал себя: имеет ли он право отказаться от своей миссии, если её выполнение будет связано с необходимостью нести не только счастье и очищение, но и смерть, неразрывно связанную с этим счастьем? Разве тогда его жизнь, всё, что он уже совершил, не потеряет оправдание? Он думал о том, что земное существование человека по большей части представляет собой цепь страданий и лишений, бесконечную погоню за миражами, стремление достичь ложных целей, болото грязи, а порой и крови, в котором тонут несчастные люди. Тонут сами и топят своих ближних. Недаром же не кого-нибудь, а дьявола именуют Князем мира сего.
Тот факт, что жизнь человеческая устроена плохо, может быть, имеет глубокий внутренний смысл, говорил себе Стэнфорд. Легче с ней расставаться будет, когда пора придёт! Так что плохого в том, если он, избранник высших сил, приблизит эту пору, давая взамен возможность прожить другую, счастливую жизнь? Позволяя реализоваться всему самому лучшему и светлому в человеке, наделяя его неискажённой судьбой?
Эта жизнь, эта судьба будут лишь иллюзорными? Да ничего подобного! Его панацея погрузит человека в реальность, которая станет ярче, действенней, актуальнее тупой обыденной действительности, которую люди лишь по недоразумению принимают за подлинный мир. На самом деле этот мир – ловушка Сатаны, а созданный им, Ричардом, препарат открывает путь к освобождению, ломает ловушку, дарует человеку истинную судьбу!
Когда человек испытает высочайшее блаженство, когда его душа – благодаря его, Ричарда, вмешательству, уж он-то знает теперь, как это сделать! – очищена от грязи, а ум от дурных помыслов, стоит ли такому счастливцу и дальше влачить земное существование, вновь нырять в мутное месиво обыденности? Не лучше ли ему вознестись к Создателю, чтобы не погрязнуть в грехах и не запачкаться сызнова? Не лучше ли из рая земного, который создал для него своим искусством Ричард, сразу перенестись в рай небесный?
…Лишь сейчас, в продуваемом ледяным ноябрьским ветром Стэнфорд-холле, Ричард ответил на этот вопрос твёрдым и категорическим «да!». Он принял окончательное решение.
«Да! – сказал себе Дик. – Именно это угодно Всевышнему!»
А он, Ричард Стэнфорд, его, Всевышнего, помощник и полномочный представитель на земле.
Грозное свойство панацеи никак не является недостатком или недоработкой, напротив – это величайшее достоинство препарата, в котором проявилась подсказка высших сил! Этическая задача решена: он, Ричард Стэнфорд, имеет право наделять людей счастьем. Всех, без разбора. Всех, до кого сможет дотянуться. Это его миссия, его работа и одновременно его проклятие. Да, проклятие! Потому что, если бы не миссия, не обязанность нести другим людям счастье и освобождение из сатанинской западни так называемой «действительности», он немедленно принял бы панацею сам!
Стэнфорд ничуть не лгал себе: он, действительно, более всего хотел уйти в добрый и счастливый мир, где – Ричард был уверен в этом! – его ожидала радостная встреча с отцом и матерью, людьми, которых он так любил. Где трагедия их страшной смерти оказалась бы пустой и нелепой выдумкой, дурацким мороком… Где на коленях у него вновь замурлыкала бы рыжая Искорка… Останавливало Стэнфорда лишь чувство долга.
…Случилось так, что применять своё средство Ричард Стэнфорд, внутренне уже склоняясь к «окончательному решению», начал раньше ноября.
Обдумав разговор с Овертоном, привычно разложив его на составляющие и проанализировав их, Дик пришёл к выводу: мистер Овертон не отступится от своих намерений, а идти у него на поводу, послушно подчиниться его воле стало бы величайшей глупостью, утратой независимости, грозящей крахом всем планам и начинаниям Стэнфорда.
Нет, такого не будет!
Кроме того, Соломон Овертон задел незаживающую рану в сердце Дика, задел сознательно, угрожая! Прощать такое?! Это нужно совсем самоуважение потерять. Нельзя безнаказанно затрагивать некоторые опасные струнки в душах таких людей, как Ричард Стэнфорд.
Овертон, хотел он того или нет, сделался врагом, а оставлять в живых врагов подобного сорта никакое не милосердие, а прямой идиотизм – слишком велики возможности у финансиста, и вред он способен принести немалый. Сейчас, когда работа над панацеей завершена, Ричарду ни в коем случае не нужны публичные скандалы и зловещий шепоток за спиной. Он не позволит, чтобы с подачи негодяя Овертона, который, видите ли, пожелал воспользоваться им как инструментом, на Ричарда стали бы смотреть с неприязнью и опаской. А становиться чьим-либо, кроме как Всевышнего, инструментом Стэнфорд категорически не желал!
Тем более он не позволит, чтобы, по выражению прохвоста Овертона, была «сдёрнута завеса» с трагических событий, произошедших в Стэнфорд-холле четыре с половиной года тому назад.
Вывод? Он прост: мистер Соломон Овертон зажился на этом свете. Пора ему познакомиться с лучшим миром, да и самому сделаться лучше.
«Надо же, какая ирония судьбы! – размышлял Стэнфорд. – Панацея должна стать подарком и наградой достойным, а первым получит её мой враг и человек, без сомнения, дурной. Да, я мог бы уничтожить его тысячей других способов. Но я проявлю милосердие… Тем более что мало чья душа так нуждается в очищении, как душа этого циничного шантажиста и алчного прагматика, совершенно чуждого высоким помыслам…»
Техническое решение оказалось несложным. Ричард крупно написал на листе обычной почтовой бумаги: «Не согласен. Стэнфорд». Затем в полной темноте капнул на листок несколько капель раствора препарата в ацетоне и запечатал в конверт из плотной бумаги. Тонкость заключалась в том, что Дик «пришил» к своей панацее особое вещество, полученное из сока олеандра. На свету этот компонент активировался и за минуту разлагал основной препарат на совершенно безобидные составные части. Это было сделано, чтобы никто, кроме адресата письма, не мог контактировать с панацеей. Овертон вскроет конверт, достанет листок, и нескольких секунд будет достаточно, чтобы через кожу пальцев нужная доза препарата попала в его организм. А затем оставшаяся на листке бумаги панацея с добавкой, оказавшись на свету, распадётся, потеряет активность. Станет бессильной и неопасной.
Надписав на конверте «Мистеру Соломону Овертону. Лично. В собственные руки», Стэнфорд отправил своё послание срочной внутригородской почтой на адрес главной конторы Овертона в Сити.
Ждать результата пришлось недолго. На следующий день лондонские газеты с прискорбием сообщили о скоропостижной смерти крупнейшего финансиста, одного из столпов Сити, баронета Соломона Спенсера Овертона. Смерть выглядела естественной, и причины её никаких подозрений не вызвали. Банкир – профессия не сказать чтобы здоровая, да и сердце у людей к середине шестого десятка изнашивается. Словом, – все там будем!
«Кроникл» – закулисно эта газета финансировалась покойным, что ни для кого не было тайной, – дала чуть более подробную корреспонденцию. Из неё можно было узнать, что тёплый ещё труп мистера Овертона был обнаружен секретарём в собственном кабинете банкира, за рабочим столом. Более всего секретарь Овертона был потрясён тем, что на лице его мёртвого босса застыла улыбка прямо-таки неземного блаженства…
Несколько позже выяснится, что некоторые подозрения у некоторых же лиц всё-таки возникли…
В начале сентября Ричард получил письмо из Гулля, от мистера Генри Лайонелла. Старый адвокат писал, что его здоровье окончательно расстроилось и что он просит Стэнфорда срочно посетить его. Тон письма был спокойным, даже чуть ироничным, и всё же Дик сразу почувствовал, будто прочитал между строк, – дело плохо. Его вызывают, чтобы попрощаться. Ни дня не медля, Стэнфорд отправился в Гулль. Что заставило Ричарда взять с собой в эту поездку немного препарата, тех самых тетраэдрических кристалликов тёмно-фиолетового цвета? Дурное предчувствие? Смутное ощущение, что так нужно? Некое не оформившееся до конца намерение? Кто знает…
Внешний вид мистера Генри Лайонелла потряс Ричарда. Как же изглодала старого законника безжалостная болезнь! В кресле перед Диком полулежал седой старик с обтянутым пергаментной кожей черепом и резко выступающими скулами. Последний раз Ричард виделся со своим опекуном около четырёх лет тому назад, перед самым переездом в столицу. С той поры Генри Лайонелл потерял не менее половины своего веса, так что каждая косточка выступала наружу. Когда-то мощные руки адвоката превратились в подобие птичьих ножек, а голова, казалось, едва удерживается на тонкой шее. Ничего не осталось от тучного и крепкого мужчины, чем-то напоминавшего древнего викинга. Теперь несчастный Лайонелл походил скорее на персонаж страшной сказки, ожившего мертвеца… На мумию, которая странным образом умудрялась двигаться, произносить слова, даже изображать бледное подобие улыбки. Цвет кожи ввалившихся морщинистых щёк сделался землистым, нос заострился, в подглазьях залегли глубокие синие тени. Словом, грустное и тяжёлое зрелище представлял сейчас собой мистер Генри Лайонелл. Но в глазах его по-прежнему читался ум, воля… и глубокая печаль.
– Вот так обстоят дела, мой дорогой Дикки, – сказал Лайонелл после обмена приветствиями. Голос его тоже изменился, стал тихим и хриплым. Длинные фразы Лайонелл произносить не мог. Задыхался. – Даже вставать из этого кресла мне уже становится тяжело. Благодарю вас за то, что приехали навестить меня. Боюсь, что мы видимся с вами в последний раз. Что, страшен я, мой мальчик?
Стэнфорд молча наклонил голову. Слова утешения прозвучали бы сейчас нестерпимо фальшиво.
На душе у Дика было пасмурно, а в мыслях царил сумбур: тут смешались и жалость, и бессильное желание помочь, и тянущее чувство вины. Ричарду Стэнфорду было мучительно стыдно. Почему он тогда, при встрече с Майклом, придал словам сына мистера Генри так мало значения, отмахнулся от них?! Почему сразу же не бросился на помощь? Подождала бы его зарубежная поездка… Ведь спас бы он Лайонелла, наверняка бы спас, это Ричард видел совершенно чётко. Как видел и то, что сейчас помощь уже запоздала, момент упущен.
Дар не подвёл Стэнфорда, острота его особого взгляда не притупилась, да и не нужна была в данном случае изощрённая диагностика. Это рак, застарелый и запущенный, давший метастазы повсюду. Не так уж важно, где находился первичный очаг… Сейчас гибельный пожар уже распространился по всему телу, и его не погасить даже ему, Ричарду Стэнфорду.
– Мне бывает очень и очень больно, Дикки, – тихо сказал Лайонелл. – Когда-то я осуждал вашего отца за то, что граф пристрастился к морфию. Вы ведь знали об этом?
– Знал, мистер Лайонелл, – так же тихо ответил Ричард.
– А теперь я сам не могу без него! Одна надежда – я просто не успею впасть в наркотическую зависимость. Благодарение Богу, мои мучения скоро закончатся.
Генри Лайонелл произнёс эту фразу спокойно, безо всякой рисовки, как человек, прекрасно знающий, что его ждёт, и смирившийся со своим знанием.
– Я не так уж боюсь смерти, Дикки, – грустно, но твёрдо продолжил мистер Генри. – Пожалуй, уже совсем не боюсь, даже тороплю её, как освобождение от страданий. Они ведь порой становятся невыносимы. Скажу вам больше, милый Дик, я бы сам ушёл из жизни, если бы такой поступок не был страшным грехом. Хоть пожить, конечно, хотелось бы. Но не так!
Лайонелл слабо повёл тонкой, почти прозрачной рукой, его высохшие губы чуть растянулись в печальной улыбке.
Ричарда словно пробило высоковольтным разрядом. Лишь колоссальным усилием воли Стэнфорд сумел загнать свои эмоции вглубь, не показать, как сильно подействовали на него слова смертельно больного старого адвоката.
– Пожить ещё… – медленно повторил он и заглянул в глубокие глаза Генри Лайонелла. – А вы хотели бы, мистер Лайонелл, прожить свою жизнь сызнова и прожить её лучше? А потом угаснуть, тихо и без боли, счастливо и безгрешно соединиться с Богом?
– Я мечтал бы об этом, милый мальчик, будь в подобных мечтах хоть какой-то смысл. – Лайонелл слабо пожал плечами. – Увы! Остаётся только следовать заветам моих любимых стоиков… Меня ожидает очень тяжёлое время, Дикки. Медленное и трудное умирание. Молю Бога, чтобы он дал мне силы умереть достойно!
«Смысл? Ещё какой смысл, дорогой Лайонелл!» – Ричард чувствовал острую радость, несмотря на всю её неуместность в такой момент. Хотя почему неуместность?! Стэнфорд очень тепло относился к Генри Лайонеллу, почти любил его. И вот Ричард осознал, как и насколько он может помочь своему старшему другу и опекуну. Ещё бы Ричарду не радоваться!
«Великий Боже, какое счастье, что я прихватил с собой немного препарата! – думал Дик, автоматически отвечая на расспросы Лайонелла о лондонской жизни и дальнейших планах. – Словно подсказал кто! Я отплачу вам за всё добро, которое вы делали мне. Вам больше не придётся страдать, дорогой Генри, вы не совершите никакого греха и умрёте чудесной смертью. Богом клянусь, я даже немного завидую вам, милый мой друг!»
Ричард провёл с мистером Лайонеллом весь день. Он очень сердечно распрощался с больным адвокатом, правда, скорейшего выздоровления ему желать не стал. Не было никакого смысла в пошловатом лицемерном сюсюканье. Ричард знал – в этом мире он уже никогда не встретится с Генри Лайонеллом, и совершенно не огорчался из-за этого. Стэнфорда переполняла радость и чувство выполненного долга: на этот раз его панацея досталась более чем достойному человеку! И его препарат принесёт то, ради чего он был создан: награду и освобождение.
Добавить несколько капелек раствора в бутылочку с успокаивающей микстурой, которую мистер Лайонелл принимал на ночь, оказалось делом до смешного простым. У Дика было искушение дождаться результата: Лайонелл предлагал ему переночевать и отправиться в обратный путь следующим утром, но, после некоторого размышления, Дик отказался. Зачем? Он и так прекрасно представлял себе, что случится в доме мистера Генри Лайонелла этой сентябрьской ночью.
Да и не мог Ричард ошибиться. Конечно, барристер и королевский юрисконсульт Генри Лайонелл был фигурой масштабом помельче баронета Соломона Спенсера Овертона, и лондонские газеты о его кончине, последовавшей в ночь с шестого на седьмое сентября, не упомянули. Некролог опубликовала только «Гулльская вечерняя почта»…
И ещё трое человек свели за последующие три месяца короткое знакомство с панацеей. С известными результатами, которые Стэнфорд предвидел заранее. Ричард неплохо знал всех троих, хорошо относился к ним и дал им препарат из чисто гуманных соображений, приблизительно так же, как Генри Лайонеллу. Да, хоть цели и побуждения Ричарда во многом изменились, он по-прежнему желал людям блага! Нет, Дик ни в коей мере не считал себя убийцей, отравителем. Как раз наоборот – лекарем человеческих душ! Разве его панацея яд?! Яд – это нечто, вредящее человеку, вызывающее болезнь или смерть. А препарат Дика нёс душевное оздоровление и новую жизнь, добрую, счастливую и гораздо более полную, чем привычная жизнь в обыденной реальности. Да, эта новая жизнь тоже заканчивалась физической смертью, но что с того?! Это – закономерный и неизбежный конец всякого существования. Но разве души этих троих людей, как ранее души Соломона Овертона и Генри Лайонелла, не стали лучше и чище, не вознеслись к своему Творцу? Так о каких убийствах может идти речь?
Давно известно: подспудные мотивы и причины человеческих поступков и цели этих поступков зачастую очень разные вещи. Кстати, они редко имеют совпадающие моральные оттенки. Это нехитрое наблюдение в полной мере относилось к Ричарду Стэнфорду. И если цели у него были самыми благими: спасти дряхлого Нормана Джекобсона от неминуемого старческого маразма, уберечь молодого Фредерика Тенуордрайта и его жену от полного распада личности – супруги окончательно попали в наркотическую зависимость от кокаина и не желали никакого лечения, то вот мотивы… Был среди них и такой: жажда ещё и ещё раз удостовериться в том, что его панацея работает, неуёмное любопытство исследователя.
Он удостоверился. Как ещё работала!
…Ричард Стэнфорд решительно поднялся из кресла, стоящего перед остывающим камином. В кабинете становилось холодно. Что ж, он не зря в одиночку приехал сюда, в пустой, заметаемый ноябрьской метелью Стэнфорд-холл. Ему хорошо вспоминалось и думалось. И здесь, в кабинете покойного отца, который Ричард так и не научился до конца считать своим, всё окончательно встало на свои места. Мысли Ричарда обрели завершённость, намерения прояснились. Теперь он знал, как ему поступать дальше, как выполнить возложенную на него миссию.
Нет! Очищать отдельные человеческие души, дарить блаженство избранным, отправлять людей в рай поодиночке – это для него мелковато по масштабам. Пора подниматься на глобальный, хотя бы на государственный уровень! Ему нужна возможность давать счастье всем, без различия пола, возраста, общественного положения. Даже то, как человек жил до встречи с панацеей, не имеет почти никакого значения. Все – и люди добродетельные, и средние обыватели, и подлецы, – все должны получить свой шанс на исправление и счастье. Это будет его подарком страждущему человечеству.
Но как этого достичь? Очевидно, нужно выйти на кого-то из сильных мира сего, на королей, президентов, премьер-министров, подчинить таких людей своей воле и уж потом, с их помощью и поддержкой, облагодетельствовать новой жизнью, душевной чистотой и предсмертным блаженством их подданных. Жаль, что дома, в Англии, это невозможно: до Даунинг-стрит и Букингемского дворца ему не добраться.
А ещё Ричард интуитивно чувствовал, что здесь, в Лондоне, он успел привлечь чьё-то пристальное и недоброжелательное внимание. Стэнфорд привык доверять своей интуиции, она никогда не подводила его.
«А не пора ли на некоторое время покинуть Англию? – пришла в голову Ричарда неожиданная мысль. – Есть у меня на континенте один должник. Весьма и весьма высокопоставленный, как-никак наследник престола Австро-Венгрии… Что, если…»
Да! Вот оно – самое главное решение, дальше его можно развить, доработать, продумать в подробностях. Суть проста: выйти на Франца Фердинанда, сделать его своим вольным или невольным – это уж как получится! – союзником, а там… Там можно попытаться разом воздействовать панацеей на всё население австрийской столицы. Для начала.
Ричард Стэнфорд довольно улыбнулся. Как хорошо, что он приехал сюда, в Стэнфорд-холл! В Лондоне такая многообещающая идея могла и не появиться. Сейчас он спустится в свою первую лабораторию и внесёт в препарат одно изменение, совсем простое. И тогда панацея будет как бы прикрыта защитным коконом, который выдержит и кипячение, и обработку обеззараживающими реагентами, например хлором. Достаточно будет добавить треть унции в централизованную систему водоснабжения большого города, скажем, Вены… И из водопроводных кранов потечёт его раствор! До чего изящное решение… А уж как добраться до водонапорных башен этой системы, он разберётся на месте, пользуясь поддержкой и покровительством эрцгерцога. И в один прекрасный – да-да, именно прекрасный! – день все, у кого в жилище есть водопровод, вместе с тарелкой супа, чашкой чая или кофе получат порцию его панацеи.
А затем? Затем будет видно. Возможности эрцгерцога велики, а страна большая. Повезло Австро-Венгрии!
…Взгляд Ричарда вдруг блеснул красным отсветом, словно озарился изнутри пламенем пожара.
Нет! Это всего лишь чуть тлеющий уголёк в остывающем камине на мгновение вспыхнул крохотным огоньком, который отразился в глазах милорда графа Стэнфорда.
Просто вьюга ненадолго усилила тягу в каминной трубе…

Глава 17

Двумя месяцами позже Ричард Стэнфорд сидел за столиком кафе «Вальс Дуная», наслаждался вкусом сладкой маслянистой меренги и отлично сваренным кофе по-венски. Настроение Дика было приподнятым, он испытывал душевный подъём. В австрийскую столицу Дик приехал вчерашним вечером, а завтрашним утром должна была состояться встреча с герцогом д'Эсте и его молодой супругой. Франц Фердинанд не забыл милорда Стэнфорда и оказанную им услугу – уже через два часа после того, как Ричард известил личную канцелярию наследника о своём прибытии в Вену, он получил официальное приглашение посетить Кайзер-Эберсдорф.
Лёгкий ветерок с Дуная шевелил занавеску приоткрытого окна, дышал в лицо Дика приятной речной свежестью, вновь, как и в прошлый раз, доносил отдалённые звуки рояля. В конце февраля в австрийской столице уже совсем тепло, Вена не знает промозглых лондонских туманов. Вот и сегодня после полудня, когда Дик вышел из гостиницы «Астория» на набережную, погода наладилась. Свежий южный ветерок высушил тротуары, разогнал влажные серые облака. Над городом показалось солнце; прохожие обращали к нему лица, расстёгивали пальто. Стэнфорду это показалось добрым знаком.
Дела в Лондоне благополучно закончены. И здесь, в столице вальсов, всё должно пройти благополучно. В соответствии с его планами и замыслами.
Кто-то тронул заглядевшегося в окно Ричарда за плечо. Стэнфорд обернулся.
– Майкл? Вы? Вот так встреча! Здравствуйте, дружище, рад вас видеть. Каким добрым ветром вас занесло в Вену?
– Я присяду? – спросил Майкл Лайонелл, не отвечая на приветствие. – Скорее недобрым, Дик. Очень недобрым. Наша встреча неслучайна. Я последовал в Австрию за вами. Я слежу за вами, Стэнфорд. Скажу сразу: на свой страх и риск, по собственной инициативе. Моё начальство в Скотланд-Ярде считает, что я слегка рехнулся. Может быть, так оно и есть. Но больше я не могу, просто не выдержу, сойду с ума. Я решил сыграть с вами в открытую, прояснить все проклятые вопросы. Сегодня и сейчас. Немедленно.
Майкл Лайонелл выглядел донельзя усталым и измождённым. Его круглое лицо осунулось, волосы потускнели, глаза запали. Но взгляд этих глаз, обращённый на Ричарда Стэнфорда, был жёстким и пронзительным.
– Следите за мной? – В голосе Ричарда слышалось изумление. – Но зачем, чёрт меня побери? Что ещё за игры в открытую, о чём вы, Майкл?
– Не стоит упоминать нечистого, – поморщился Лайонелл. – Особенно вам, я вполне серьёзно говорю. Зачем, спрашиваете? Это сложный вопрос. Я на такие в трезвом состоянии не отвечаю. Закажите бутылку вина, у меня почти закончились деньги. Боюсь, Ричард, нам предстоит долгий и очень неприятный разговор.
– Что-то вы меня пугать вздумали, – чуть заметно усмехнулся Ричард. – Французское «Ирруа» вас устроит?
– Вполне.
Некоторое время они напряжённо молчали. Официант в чёрном смокинге ловко открыл бутылку шампанского с гербом Парижа – золотым корабликом на этикетке, наполнил бокалы.
– За встречу! – Стэнфорд сделал глоток. – Ваше здоровье, Майкл!
Лайонелл вяло кивнул, тоже выпил и снова поморщился.
– Ну как? – спросил Ричард, несколько напряжённо улыбаясь. У него уже начали возникать некоторые догадки о причинах этой встречи и странноватого поведения приятеля детских лет.
– Что – как? Здоровье или напиток?
– И то, и другое.
– Ничего хорошего. Кислятина, наш йоркширский сидр куда лучше и крепче. Здоровье… Я сжёг себе все нервы, Ричард. Что немудрено, когда столько думаешь о вас.
– Я не белокурая красотка Дженни, в которую вы, помнится, были влюблены, – резко сказал Стэнфорд, – чтобы думать обо мне день и ночь, да ещё сжигая при этом нервы! Терпеть не могу недомолвок! Объяснитесь, Майкл, будьте так любезны.
– Куда ж я денусь! Но сперва ответьте мне на один вопрос. Зачем вы убили моего отца, Ричард?
Стэнфорд ожидал чего-то подобного. И всё же ощущение было… Как от сильного удара кулаком в лицо. Ричард сразу решил: отпираться не имеет смысла. Не тот случай.
– Я не убил мистера Генри, – хриплым голосом произнёс он. – Напротив, Майкл! Я спас вашего отца от мучений. Я подарил ему ещё одну – счастливую! – жизнь. Не моя вина в том, что всякая жизнь заканчивается смертью.
– Вот как… А Соломону Овертону вы тоже подарили счастливую жизнь? Сэру Норману Джекобсону? Фредерику и Джулиане Тенуордрайтам? Я, наверное, кого-то пропустил? Как вы это делали – об этом позже. Но скажите, зачем?!
– Вы никого не пропустили, – ответил после минутного молчания Ричард. Он взял себя в руки, сделался совершенно спокоен. – Пожалуй, я объясню вам, зачем. Но теперь моя очередь задать вопрос: как вы догадались?
– Именно догадался, – горько ответил Майкл Лайонелл. – Доказательств у меня нет никаких, иначе вы были бы давно арестованы. Ещё в Лондоне. И никаких предположений о мотивах. Разумных мотивов у вас просто не могло быть, вот поэтому меня, прежде всего, интересует вопрос – зачем. Словом, в Скотланд-Ярде над моими подозрениями просто посмеялись. Но я-то знаю вас несколько лучше, чем мои старшие коллеги. Те вас не знают вообще! Когда мы встречались с вами в последний раз, помните, пили грог у вас на квартире, вы пожелали мне стать хорошим сыщиком. Знаете, Стэнфорд, я ведь стал им. И помощником инспектора тоже стал. Вы, по всей вероятности, гениальный химик, но очень неопытный и неосторожный преступник.
– Я не преступник! – резко возразил Ричард. – Я…
– Не перебивайте! Я ещё успею выслушать вас. Я был в группе полицейских чинов, которые прибыли в контору Овертона, когда был обнаружен его труп. Пустая формальность, вообще говоря, никто не сомневался в естественном характере его смерти. Но Овертон был весьма заметной фигурой, важной персоной… Словом, мы получили распоряжение от лорд-мэра Лондона. Что-то вроде долга вежливости со стороны полицейских властей, понимаете? Нет, никаких подозрений не возникло. В том числе у меня. Но я обратил внимание на две вещи: письмо, лежавшее на столе перед покойным, и его странную блаженную улыбку. В распечатанном письме была лишь одна фраза. Напомнить её вам?
– Не стоит.
– Интересно, право, с чем вы были не согласны. И зачем подписались. Как бы то ни было, эти два странных факта: ваша фамилия на листке и блаженная улыбка Овертона отложились в моей памяти. Рядом. Кстати, никому из моих коллег ваша фамилия ни о чём не говорила… А через шесть дней меня вызвали в Гулль. Скончался отец. Тут, понятно, ни о каком полицейском расследовании речи не заходило: этого давно ожидали. Но я узнал от слуг, что накануне отца навещали вы. И на лице отца я увидел такую же блаженную улыбку полнейшего счастья, как на лице покойного Овертона. Снова вы, и снова счастливая улыбка…
Ричард изумлённо покачал головой. Какими причудливыми тропами идёт порой судьба! Он налил в бокал немного шампанского, достал из жилетного кармашка небольшую желатиновую капсулку и проглотил её, запив вином.
– Лекарство, – пояснил он Майклу. – Успокаивает нервы. Продолжайте, я внимательно слушаю.
– Нет, тогда я ещё не сделал никаких выводов. Просто удивился столь странному совпадению. Но затем, за два месяца, последовали ещё три смерти. Норман Джекобсон и супруги Тенуордрайт. И что же? Вновь никаких конкретных подозрений: Джекобсон был старой развалиной, а несчастные Тенуордрайты законченными кокаинистами. Кого могла удивить смерть таких людей? Но в отчётах двух коронеров упоминалась та же проклятая улыбка на лицах трупов! Словно перед смертью они лицезрели нечто неописуемо прекрасное. И я насторожился. Решил проверить: а не пересекались ли пути этих трёх человек с путями милорда Ричарда Стэнфорда?
– Вы впрямь отличный аналитик, Майкл, и чутьё у вас, как у хорошей ищейки, – кивнул Стэнфорд. – Пересекались.
– Вот именно! Тогда мне стало по-настоящему страшно. Я припомнил ваши занятия какой-то необыкновенно сложной химией. Я припомнил, как вдруг неожиданно изменилось отношение к вам моего отца, когда он стал превозносить до небес каждое ваше слово. Я вспомнил наш удивительный спарринг-бой тогда, четыре года тому назад. Ведь тому, что вы вдруг стали выдающимся мастером бокса, нет разумных объяснений! Мистика какая-то! И месяц назад я сделал соответствующие выводы. Я уже говорил вам: когда я попытался поделиться ими, меня высмеяли. Но мне-то не до смеха было. Я стал следить за вами.
– Так вот чей взгляд я ощущал затылком! – криво улыбнулся Ричард. – Продолжайте, Майкл.
– Это всё. Я отправился за вами в Австрию. Как частное лицо, за свой счёт. Я не мог позволить себе выпустить вас из поля зрения. Потому что я предвижу: вы замыслили что-то ужасное. Вы не отрицаете, что эти пять смертей – ваша работа?
– Не отрицаю, – неторопливо и совершенно спокойно ответил Стэнфорд. – И всё же ваши выводы в корне неверны. Это не совсем смерти, Майкл! Точнее, не просто и не только смерти, вот ведь в чём дело.
– Так зачем, Дик?! – Голос Лайонелла перехватило. – Вы обещали мне ответить.
– Отвечу. Но предварительно хочу предупредить вас кое о чём. Хорошо, что вы вспомнили тот спарринг. Никакой мистики не было, Майкл. Лишь та самая сложная химия. Не далее как пять минут назад я проглотил желатиновую капсулу, начинённую этим препаратом. Я называю его «приливом». Теперь я на некоторое время по крайней мере втрое сильнее и быстрее вас. Так что не пытайтесь…
– Что? Чего я не должен пытаться сделать? – горько рассмеялся Лайонелл. – Арестовать вас? В чужой стране и на положении частного лица? Не имея ни малейших законных оснований? Да не смешите меня, Ричард! Что ещё? Применить физическое насилие, расправиться с вами, попросту придушить? У меня такого и в мыслях не было. Я хочу вас понять, переубедить, если это ещё возможно.
– На это не надейтесь. Слишком тщательно и глубоко я всё продумал. Скорее я попытаюсь убедить вас, привлечь на свою сторону. Если бы вы только знали, как я устал от одиночества! Слушайте внимательно и не перебивайте.
Сказав это, Ричард надолго замолчал, собираясь с мыслями. Молчал и Лайонелл.
«Как же я устал от одиночества, от того, что весь груз великой миссии лежит только на моих плечах! – повторил про себя Ричард. – Мне как воздух необходим помощник, соратник, человек, которому я смог бы доверять. Так почему бы не попробовать? Чего уж лучше – старинный приятель, человек, наделённый умом, совестью, чувством долга. Неужели я не смогу убедить его в своей правоте, если я собираюсь убедить в ней эрцгерцога Фердинанда, блестящую пустышку, говоря откровенно? Мои логические построения безукоризненны, в них нет изъяна. Решено: я расскажу Лайонеллу всё. С начала и до конца, вплоть до того, что я собираюсь сделать. Он станет моим союзником, поможет справиться с непосильным грузом. Или умрёт».
Помощник инспектора Скотланд-Ярда Майкл Лайонелл слушал милорда Ричарда Стэнфорда, друга своего детства и убийцу своего отца, с непроницаемым лицом. Слушал долго, около двух часов. За всё это время Лайонелл не произнёс ни слова, точно так же, как лама-целитель Сульта Рат полутора годами ранее.
– Вы всегда мечтали бороться со злом, Майк. Со злом в мире и человеческой душе. Я даю вам такие возможности в этой борьбе, какие не даст никто! Мы с вами создадим новый мир, мир, в котором не будет преступности и зла! – торжественно закончил Ричард.
«Потому что в нём не будет преступников и вообще людей, – потрясённо думал Лайонелл. – Великие Небеса! Он же не злодей, всё куда страшнее и хуже. Стэнфорд – сумасшедший, маньяк, в этом нет сомнений. Да, его логика стройна и убедительна, но стоит поразмыслить, из каких посылок он исходит… Холодом по спине продирает. Нет, Ричард – подлинный безумец. Неужели дурная наследственность сказалась, рассказывал же мне отец… Впрочем, какая разница? Весь ужас в том, что его чудовищная авантюра может удаться! По крайней мере, здесь, в Вене. Если он сможет подчинить себе волю эрцгерцога… Десятки тысяч человеческих жизней окажутся под угрозой. Что же мне делать? Только не возражать ему, для вида необходимо согласиться, иначе я не дам уже за свою жизнь и фартинга. Одному мне не справиться с ним, он сильнее меня, и не только физически, благодаря своему проклятому «приливу». Он силён своей абсолютной уверенностью в своей правоте. Одержимые всегда в чём-то сильнее обычных людей. Вот хорошее слово – одержимый. Стэнфорд именно что одержим. Чем или кем?»
– Так вы со мной, Майкл? – нахмурил брови Стэнфорд.
– Да! Но не торопите меня, я слишком ошарашен, такое ведь слышишь не каждый день, – чуть замявшись, чтобы ответ выглядел максимально искренним, сказал Лайонелл. – Какие завораживающие перспективы, просто дух захватывает! Вы гений, Дик!
Когда под угрозой не только собственная жизнь, но и тысячи других жизней, в человеке может проснуться великий актёр, куда там Гаррику, Кину и Макриди! А уж сказав, что Стэнфорд гений, Майкл ничуть не покривил душой. Он действительно так считал. Злой гений…
И Ричард Стэнфорд поверил Майклу! Да, Ричард, осторожный и недоверчивый, вдруг на какое-то время утратил эти качества. Он ошибся! Почему? Может быть, слишком велика была нагрузка на психику Ричарда за эти последние два года. Он просто устал, его бдительность притупилась. А может быть, всё проще. Ведь даже очень умные и осторожные люди склонны верить в то, во что очень хотят поверить, это с доисторических времён известно, и не все ли религии мира имеют корни в этой особенности человеческой психики?
К тому же собственные аргументы казались Дику такими убедительными, да и Майкл Лайонелл, как помнилось Дику с детских лет, всегда был в их паре ведомым, а не ведущим.
…Стэнфорд облегчённо улыбнулся: он опять добился своего! И без всякого фармакологического пресса, силой чистой логики. Теперь у него есть союзник.
– Давайте выпьем за успех теперь уже наших планов и начинаний, – сказал он, разливая вино по фужерам и подчёркивая интонацией слово «наших». – Где вы остановились, Майк? В «Трёх коронах»? Боже, что за дыра! Переезжайте ко мне, в «Асторию», деньги у нас найдутся. Завтра я встречаюсь с эрцгерцогом. Нет, раскрывать ему все карты сразу я не собираюсь. Может перепугаться. Я проведу предварительный зондаж. Возможно, потребуется слегка э-э… обработать Франца Фердинанда. Дабы был посговорчивее. Для вас, дружище, тоже найдутся дела!
«Наших планов… Он поверил мне! – думал Лайонелл. – Я должен предупредить эрцгерцога. Нет! Судя по тому, что я слышал об этом человеке, предупреждать его бессмысленно. Напыщенный тупица, к тому же обязан Стэнфорду. Либо не поверит, либо выдаст меня Ричарду. Тогда кого? Да венский полицай-президиум! Есть же у них структуры, ответственные за безопасность монарха и его семьи… Им, по долгу службы, придётся поверить: лучше переусердствовать с бдительностью, чем… Стэнфорда нельзя оставлять на свободе. Ричард слишком опасен, со своими загадочными препаратами он может такого наворотить… Они свяжутся с Лондоном, оттуда придёт подтверждение моих сведений, затем арест Стэнфорда и его экстрадиция. А вот когда он окажется в Англии, в надёжном изоляторе у нас в Скотланд-Ярде… Тогда можно будет решать, что делать с ним дальше. Либо тюрьма Олд-Бейли, либо, скорее всего, Бедлам. Сейчас всего начало третьего, я успею обратиться в полицай-президиум уже сегодня. Откладывать нельзя!»
Через полчаса Ричард Стэнфорд и Майкл Лайонелл расстались, договорившись встретиться завтра в «Астории», после визита Дика к эрцгерцогу. Но встретиться им пришлось лишь через две недели. И совсем не в «Астории».
Неопытность, некоторая наивность и присущий молодости идеализм сыграли с Лайонеллом дурную шутку. Не стоило ему обращаться со столь сенсационными сведениями в венский полицай-президиум, рассказывать там о безумных планах Ричарда. Если уж он желал остановить Стэнфорда любой ценой, то нужно было брать всю ответственность на себя. Вплоть до того, что застрелить собственноручно опасного маньяка. Но такое ему и в голову не пришло, подобное решение было противно природе Майкла Лайонелла.
До конца Майклу, конечно же, не поверили. Но полицейская машина всё же вяло зашевелилась: в тот же день был отдан приказ об установлении за Стэнфордом негласного надзора. Об аресте речи пока не заходило, австрийская бюрократия неповоротлива и на быстрые решительные действия неспособна.
Способны на них оказались совсем другие люди и структуры. Не австрийские и уж никак не бюрократические. Там в то, что порассказал основательно перепуганный и предельно возбуждённый Лайонелл, тоже поверили не абсолютно, слишком уж рассказ Майкла отдавал мистикой пополам с фантастикой. Но решили проверить: а вдруг? И сделать это незамедлительно, не стесняясь в средствах, как финансовых, так и оперативных. Деньги-то казённые, а что до законности тех самых оперативных мероприятий, так ведь на войне как на войне.
Тайная война имеется в виду, она шла уже вовсю.
Геополитическая ситуация в Европе конца девятнадцатого века запуталась до последней степени. Власти Австро-Венгрии, в частности, терпеть не могли северных соседей, молодой и нахальный Рейх, крепнущий год от года. «Выскочки и плебеи Гогенцоллерны лишили нас, Габсбургов, императорского титула в империи всех немцев!» – так считал престарелый Франц Иосиф II. Эрцгерцог Франц Фердинанд был – редкий случай! – полностью согласен с дядей. Но…
Геополитика – хитрая штука, и грязи в ней ещё больше, чем в политике обыкновенной. Слаба была одряхлевшая Австро-Венгрия против кайзеровской Германии, приходилось дружить из-под палки, принимать позу подчинения.
Частным случаем такого подчинения стало то, что всё сколько-нибудь важное, ставшее достоянием определённых организаций в Вене, тут же становилось известным параллельным структурам в Берлине! К полиции, как уголовной, так и политической, это относилось в полной мере. Мало того, австрийская полиция была основательно профильтрована агентами германских спецслужб.
Да, не стоит удивляться, забавы «рыцарей плаща и кинжала» отнюдь не в двадцатом веке начались. Много раньше!
Так вот, ко времени описываемых событий в Германии существовали уже очень и очень серьёзные спецслужбы, пусть ещё не абвер или гестапо, но… спору нет, лучшие в Европе.
И поздним вечером того же дня, через восемь часов после разговора двух приятелей детства в «Вальсе Дуная», через шесть – после визита взбудораженного Майкла Лайонелла в полицай-президиум, по специальному телеграфному проводу в Берлин ушло сообщение.
Информация о том, что, по непроверенным сведениям, сейчас в Вене пребывает некий полупомешанный, но гениальный английский химик, который… Ну и всё, что выложил в полицай-президиуме Майкл Лайонелл.
Странная информация… Сомнительная, но какая любопытная! Проигнорировать её? Ну, нет! Gott bewahr! – Боже сохрани! А вдруг и впрямь есть что-то такое, пусть хоть наполовину?!
В Берлине быстро поняли, какой лакомый кусок, возможно, сам плывёт к ним в руки. Немцы уже активно готовились к будущей войне, в том числе и химической, и вдруг – такой подарок!
Разведка – а как ещё называть подобную структуру? – не полиция, там умеют принимать решения и действовать быстро. Ранним утром следующего дня немецкий резидент в Вене получил по тому же закрытому телеграфному каналу шифровку с конкретными указаниями по проведению спецоперации «Фармацевт».
…Ричард Стэнфорд очнулся резко, без перехода, как от толчка. Голова кружилась, звенело в ушах, а во рту было так сухо, что, казалось, на языке лежит шерстяной клубок.
Где это он?! Ричард с трудом встал с жёсткого топчана, похожего на медицинскую лежанку и застеленного тонким матрасиком. Его затошнило.
Так, он в пустой комнатке без окон, размером пять на пять ярдов. Мощная дверь без ручки и внутреннего засова, с решёткой на уровне глаз. Изнутри такую не запереть. И не открыть, если заперта снаружи. В комнатке металлические столик и стул, привинченные к полу. А топчан? Ричард нагнулся. Топчан тоже привинчен. В углу раковина с краном и унитаз. Всё. Ничего другого в комнатке нет. И никого другого.
Тошнота усилилась. Стэнфорд, шатаясь, опустился на колени перед унитазом. Спазм, ещё один. Ричарда вырвало желчью.
Стало чуть полегче, даже хватило сил доковылять до топчана и рухнуть на него. Так где же он оказался?!
Вопрос на сообразительность: на что похожа такая вот комнатка? Правильно, на одиночную тюремную камеру. Частая решётка в двери, кажется, называется глазком?
Стэнфорд вновь привстал, осмотрел свою одежду. Комбинезон без пояса из плотной серой ткани. Ноги босые.
Последнее, что помнил Ричард: он подходит к воротам Кайзер-Эберсдорфа после разговора с эрцгерцогом. Мутноватый получился разговор, полный недомолвок, но Стэнфорд, по большому счёту, остался им доволен. Главное: Франц Фердинанд помнит об его услуге, готов отблагодарить Ричарда и согласен на следующую встречу. Вот на следующей встрече и примемся ломать герцога д'Эсте!
И вдруг навстречу ему из арки ворот выходят двое незнакомцев неприметной внешности. Ни единого человека рядом! Резкая боль под ложечкой – его ударили?! И сладковатый душный запах, перехвативший дыхание. Он узнаёт этот запах. «Смесь эфира с хлороформом?!» – успевает удивиться он. И проваливается в бешено крутящуюся чёрную воронку.
Ричард с трудом встал, доковылял до запертой двери, принялся стучать в неё кулаками.
– Откройте немедленно! Где я?! Кто вы такие?!
Безрезультатно. Никакого ответа. Только с той стороны глазка мелькнула вроде бы чья-то тень.
«Это не бред, – подумал Стэнфорд. – Всё наяву. Я арестован? Нет, не похоже. Скорее, похищен. Но кем и с какой целью?»
…Часы, неотличимые друг от друга, словно бы слипались в дни и ночи. Тусклая обрешеченная лампочка Эдисона на потолке не гасла никогда, другого источника света в камере не было.
Ничего не происходило, только накапливалась, как накипь в чайнике, жуткая недоумённая злость и тошнотворное чувство какой-то роковой ошибки.
Дважды в сутки двое мрачных верзил в неизвестной Стэнфорду униформе приносили ему еду. Лишь благодаря этому да физиологическим отправлениям собственного организма он не потерял окончательно счёт времени. На все его вопросы верзилы отвечали мрачным молчанием, точно глухонемые. Нападать на них Ричард не пытался, понимая, что у него нет шансов. Эх, если бы ему дозу «прилива»!
Он решил выждать. Пытка неизвестностью не могла продолжаться бесконечно – раз его не убили, раз кормят, значит, от него чего-то хотят.
Знать бы ещё кто. И чего именно хотят.
Через неделю после того, как он очнулся, Ричард Стэнфорд получил ответ на этот вопрос.
Дик сидел на стуле, руки его были связаны за спиной. Там, сзади, стояли двое молчаливых «кормильцев», отконвоировавших его в этот просторный и богато обставленный кабинет. Рядом со стулом Ричарда, в двух шагах, стоял ещё один стул, на котором сидел связанный точно так же Майкл Лайонелл. Но, Боже милосердный, в каком виде!
Бледное лицо в кровоподтёках, тело сотрясает мелкая дрожь. И гримаса тяжёлого, безысходного отчаяния. А за спиной тоже двое громил, словно близнецы конвоиров Ричарда.
«Похоже, его пытали», – отстранённо подумал Стэнфорд.
Напротив, за громадным письменным столом сидел высокий блондин в светло-серой визитке, которая сидела на нём так, что было понятно: этот человек привык носить мундир. Ясно – хозяин кабинета…
Очень стандартная внешность, этакое среднеарифметическое. Не красавец, но и не урод. Возраст с ходу не определишь, может быть, тридцать пять, а может – все пятьдесят. Абсолютно не запоминающееся лицо без всякого выражения, как у манекена. Самой приметной его чертой было, если можно так выразиться, полное отсутствие сколько-нибудь ярких, запоминающихся черт. Только вот глаза… Ох, до чего нехорошие были глаза у блондина!
Он смотрел на Стэнфорда, и тому казалось, что на него глядят поверх пистолетного ствола, уже плавно потягивая спусковой крючок.
– Называйте меня герр Клаусберг, – бесцветным голосом произнёс блондин, обращаясь к Ричарду. – Внимательно выслушайте то, что я вам скажу, мистер Стэнфорд.
– Милорд сэр Стэнфорд, – холодно поправил его Дик. – Подданный Её Величества королевы Виктории. Равно как и сидящий рядом со мной сержант королевской полиции, помощник инспектора Скотланд-Ярда, мистер Майкл Лайонелл. Вы не забыли об этом аспекте ситуации, герр бандит? У вас могут возникнуть крупные неприятности. Англичане не любят, когда их соотечественников похищают бандиты.
– А вот такая простенькая мысль, что бандитам не под силу было бы организовать ваше похищение, да и не нужны вы бандитам, вам в голову не приходила? – Клаусберг тяжело вздохнул. Взгляд его становился всё противнее. – Или такая: никакие вы с вашим приятелем не подданные кого бы то ни было, а, если официально, пропавшие без вести, в потенциале же – покойники. Тоже не пришла, да? Хотите, я скажу вам, милорд, почему не пришли? Некуда им приходить. У вас, милейший сэр Стэнфорд, вместо головы – задница. Хоть химик и фармацевт вы гениальный, что правда, то правда. Но чего стоят ваши бредовые идеи!.. Да, ваш приятель поделился с нами. После некоторых… уговоров.
– Ричард, я рассказал им всё! – закричал Майкл. – Я не мог терпеть! Они…
Один из стоящих за спиной Лайонелла верзил прямо сверху, через голову, ударил Майкла под грудину. Майкл захлебнулся криком…
– Придёт же в голову такое: перетравить пол-Вены. И ради чего? – с непередаваемой брезгливостью в голосе продолжил герр Клаусберг. – Вынашивая такие очаровательные замыслы, вы ещё смеете называть кого-то бандитом?! Забавно, право… Я не бандит, Стэнфорд! Я солдат Германии и слуга кайзера. Не удивляйтесь, что я открыто говорю вам об этом. Вам полезно знать, с кем придётся иметь дело. Бандиты изредка могут позволить себе жалость. Мы – нет! Вы либо станете работать на Германию и кайзера, либо умрёте. И никто вас не защитит. Вас и вашего глуповатого приятеля уже нет, вы исчезли. Прошло восемь дней, и хоть бы одна английская собака гавкнула. И милордам, и сержантам королевской полиции тоже случается пропадать без вести. Земля от этого вращаться не перестанет.
Стэнфорд угрюмо молчал. Он осознал, в какой жуткий переплёт угодили они с Лайонеллом. И пока что не видел путей к спасению.
– Я кратко сформулирую задачу, которую вам предстоит решить, – продолжал хозяин кабинета, пристально глядя на Ричарда холодными немигающими глазами. – Обойдёмся без недомолвок и эвфемизмов. Нам нужны такие химические агенты, которые были бы дёшевы, просты в изготовлении и убивали возможно больше людей в самые кратчайшие сроки. Мы уже провели своё частное и секретное расследование, у нас есть такие возможности. Именно на это ушла неделя, проведённая вами взаперти. Теперь мы уверены, что вы в состоянии создать технологию производства таких веществ. Добром или насильно, но мы заставим вас работать на нас! Именно в этом направлении… А что до душ, блаженства, рая земного и небесного – так всё это нас нимало не волнует. Впрочем, – Клаусберг мерзко усмехнулся, но глаза его так и остались ледяными, – нам безразлично, какие эмоции будут испытывать наши враги перед смертью. Так что можете порезвиться в столь любимом вами направлении. Если это не приведёт к удорожанию конечного продукта.
– Я не стану работать ни на вас, ни на вашу богомерзкую Германию, ни на вашего паскудного индюка-кайзера, – с ненавистью в голосе сказал Стэнфорд.
– Ошибаетесь. – Волчий оскал перекосил лицо герра Клаусберга. – Чтобы продемонстрировать вам безнадёжность вашего положения и серьёзность наших намерений…
Он открыл ящик стола, достал из него небольшой чёрный пистолет. Затем встал, подошёл вплотную к пленникам.
– …я вам кое-что покажу. Это будет и предметным уроком, и наказанием за ваши дерзкие и оскорбительные слова. Смотрите, милорд сэр Стэнфорд, не отворачивайтесь!
Немец передёрнул затвор, досылая патрон в ствол, затем одним движением приставил дуло пистолета к переносице Лайонелла. Глаза Майкла расширились, почти вылезли из орбит, лицо стало белее извести. В первый и последний раз Ричард видел, как волосы на голове человека в самом прямом смысле встают дыбом от ужаса.
– Не смейте!!! – закричал Дик, и в его вопле потерялся сухой и совсем негромкий треск выстрела.
Голову Лайонелла резко дёрнуло назад, из затылка плеснуло кровью и мозгами. Тело Майкла судорожно изогнулось, точно он, уже мёртвый, пытался подняться со стула. В кабинете завоняло сгоревшим порохом и свежей кровью.
– «Парабеллум», – мурлыкающим голосом произнёс убийца. – Отличный пистолет. Совсем новая модель. Вы следующий, Стэнфорд. Да, прямо сейчас. Вы не представляете такой уж великой ценности. Главное, чтобы вы не помогли нашим противникам. Хотя бы своей паршивой Англии.
Теперь ещё горячее дуло «парабеллума» упиралось в лоб Дика.
– Вы будете работать на великую Германию? Времени на размышление не даю. Да или нет?
– Да, будьте вы прокляты!
– Вам того же желаю. Вот и славно! – Клаусберг обернулся к громилам. – Уберите падаль!
Дика трясло. Не от страха, от бессильной ненависти. Клаусберг жестоко просчитался, решив, что сломал Дика своим «предметным уроком». О нет! Ричард не посрамил бы чести рода Стэнфордов, он встретил бы смерть не дрогнув. Но умереть не отомстив?! Лишь бы получить хоть какую-то свободу, а там он такое устроит этим палачам! Колледж Прайса в Йорке милой детской забавой покажется.
– Не надейтесь обмануть нас, – ласковым голосом сказал Рудольф Клаусберг. – Я ведь догадываюсь, о чём вы думаете сейчас, на что надеетесь. Так вот, каждый ваш шаг будет жёстко контролироваться. Ни единой реакции вы не проведёте без надзора опытных экспертов. У нас есть неплохие химики, Стэнфорд. С некоторыми из них вы встречались два с половиной года тому назад, когда впервые посетили Германию. И пока вы не растолкуете экспертам смысла и сути планируемых манипуляций с веществами, в ваши руки даже миллиграмм поваренной соли не попадёт! Даже пустая пробирка! Допускаю, что как открыватели и новаторы наши эксперты уступают вам. Но как надзиратели… Вполне сгодятся! И если возникнет хоть тень подозрения, что вы злоумышляете против нас…
Зажатым в руке пистолетом он указал на труп несчастного Майкла Лайонелла, который, так и не отвязав от стула, волокли сейчас к двери кабинета.
– Задача вам поставлена, к работе приступите с завтрашнего дня.
– Где мой препарат? – угрюмо спросил Ричард.
– Что? Ах, так называемая панацея. – Последнее слово Клаусберг произнёс с невыразимой гадливостью. – Что ж вы назвали его так по-идиотски, идеалист несчастный? У нас, где ж ещё… Обнаружили в вашем багаже. Хотим сами немного поэкспериментировать с вашим препаратом. Вам придётся создать что-нибудь попроще, не столь изысканное. В вашем распоряжении будет превосходная лаборатория, штат помощников и лаборантов, они же – ваши надзиратели, любые необходимые вам приборы и реактивы. Жить будете с комфортом, но здесь, в этом здании, рядом с лабораторией. И под охраной. Пока делом не докажете свою лояльность и полезность, тогда мы вернёмся к вопросу о вашем статусе. И помните, даже тень попытки навредить… Вы умрёте, причём куда более страшной смертью, чем ваш лопоухий дружок с не в меру длинным языком.
…Ах, как просчитался шеф спецотдела Управления имперской безопасности полковник Вольфганг фон Клаусберг! Десяток шакалов не заменят одного льва, десяток въедливых и мастеровитых экспертов, даже превосходно образованных, не в состоянии долго и безошибочно контролировать гения! Всего три месяца подневольной жизни потребовалось Ричарду Стэнфорду, чтобы создать страшное оружие возмездия.
Всё это время Ричард пребывал в состоянии холодной ярости. Он же хотел совсем иного, он хотел блага, добра и счастья для всех! Он почти достиг цели! А его пытаются заставить сделаться обыкновенным убийцей, даже суперубийцей?! Да ещё умертвили его единственного друга…
Нет, этому не бывать! Но взять под фармацевтический контроль всех своих тюремщиков не в состоянии даже он, и Ричард прекрасно это понимал. И на свободу ему не вырваться. А вот убить негодяев и умереть самому… Это да, это реально! У него будет лишь одна попытка… Если она провалится, если его планы раскроют, то умрёт он один, ведь Клаусберг не шутил, это Ричард тоже понимал.
Самое главное: Стэнфорд не хотел больше жить! Теперь мысли о высокой миссии помощника Господа на земле были оттеснены думами о мести. И о смерти. Его ДАР, его блестящий ум, его воля, его изобретательность и мастерство экспериментатора – всё оставалось при нём, однако…
Психика Стэнфорда, и без того далёкая от нормы, – тут покойный Майкл Лайонелл был совершенно прав! – не выдержала последних испытаний, окончательно надломилась.
Теперь всё чаще бессонными ночами к нему, словно наяву, стали приходить мать и отец, непутёвый братец, Лайонеллы, мистер Овертон…
Ричард беседовал с мертвецами, спорил с ними, сердился на них. А они звали его к себе! И это вовсе не пугало Ричарда, напротив, манило всё сильнее. Там, слившись с Вечностью, он обретёт новую, бесконечную мудрость! Оттуда он сможет лучше исполнить поручение, данное ему Всевышним! Как же он раньше до этого не додумался?! Прав был старый гойсан Баралти Син: смерть лишь мгновение, дарящее могущество. Прав он был и в другом: благословенна великая Кали-Дурга. А он, Ричард Стэнфорд, любимец богини смерти. Пора поспешить в её объятия, объятия матери и любовницы! Только теперь Стэнфорд понял, почему самые прекрасные женщины этого мира никогда не влекли его, почему он не изведал земной любви. Он берёг себя для высшего. Для Кали, одной из ипостасей единого и всемогущего Бога. С ней, и только с ней он сольётся воедино, и что там жалкие потуги земных страстишек рядом с этой ослепительной страстью!
Но сперва – месть! Его враги должны попасть в такую преисподнюю, по сравнению с которой ад, описанный великим флорентийцем в «Божественной комедии», покажется райским садиком.
Ричард получил несколько промежуточных результатов, чтобы усыпить бдительность надсмотрщиков. Одна из таких разработок позже, через сорок с лишним лет, в уже гитлеровском рейхе, превратится в смертоносный «Циклон-Б». На основе другой будет создано, тоже впоследствии, семейство фосфорорганических отравляющих веществ, таких как зарин.
Но втихомолку Стэнфорд готовился к синтезу своего шедевра: чудовищной силы отравляющего газа, который, перед тем как убить, погружает человека в бездну чёрного отчаяния, приносит кошмарные мучения, заживо зашвыривает душу в ту самую преисподнюю. Это должно стать его местью тюремщикам!
Он снова пошёл особым, нестандартным путём. Изобретатели разного рода смертоносной химической пакости не скоро ещё додумаются до идеи бинарных отравляющих веществ. Стэнфорд стал первым, кому в голову пришла такая мысль. Два компонента, оба – совершенно безвредные. Но стоит им соединиться, скажем, в присутствии воды… А в воздухе всегда есть некоторое количество водяного пара!
Его не схватили за руку! Ведь оба компонента были безвредными промежуточными веществами для последующих этапов, каждый из которых был подробно растолкован Стэнфордом «научным надзирателям» герра Клаусберга. Компоненты не пересекались, не могли пересечься, да и не стали бы взаимодействовать, если бы не тот самый водяной пар. Нет, не хватило сообразительности у экспертов, и у Ричарда появилась возможность попытаться. Он был уверен: всё пойдёт как надо. Высшие силы за него.
Для себя Ричард Стэнфорд синтезировал совсем простенькую с виду добавку, сказав Клаусбергу, что это средство от мучившей его бессонницы. Эксперты проверили – да, действительно, препарат помогает крепко уснуть, никакой опасности нет. Но у добавки было особое свойство: она инвертировала, разворачивала в противоположном направлении страшную силу бинарного газа. Нет, он оставался смертельным ядом, но теперь, убивая, давал ни с чем не сравнимое предсмертное наслаждение и, как надеялся Ричард, очищал душу. Добавка была настроена только на организм Стэнфорда.
Иными словами, оставшись без своей панацеи, Ричард вновь воссоздал её, но на другой основе и только для себя. Теперь он был уверен: пришла пора самому подвергнуться воздействию волшебного средства, открывающего дорогу к счастью. Ничто больше не удерживало его на земле. Он слышал зов высших сфер мироздания.
Первого июня девяносто шестого года Ричард, предварительно выпив необходимую дозу своей добавки, достал из вытяжного шкафа две литровые колбы. В одной слабо опалесцировал светло-голубой раствор, в другой колыхалась тяжёлая розовая жидкость. Одним резким движением он ударил колбы друг о друга. Раздался звон разбивающегося стекла. Из лужи, которую образовали на кафельном полу две смешавшиеся жидкости, два компонента бинарной смеси, стал подниматься лёгкий желтоватый парок.
Перед тем как самому впасть в предсмертное беспамятство, Ричард Стэнфорд успел вволю налюбоваться на нечеловеческие мучения своих тюремщиков, так уж была сконструирована его «снотворная» добавка. Затем пришёл и его черёд. Дик расставался с сознанием, уходил из жизни легко и радостно, он знал, куда ведёт его путь и кто встретит его там!
…Вольфганга фон Клаусберга нашли в его кабинете, за рабочим столом. Почерневшее лицо мертвеца было исполнено невыразимой муки, в окровавленных глазницах не было глаз, Клаусберг выдавил их пальцами. Лиловый, как у висельника, язык оказался прокушенным насквозь. Теперь Клаусберг выглядел уже не обычным блондином, его волосы стали белыми, как снег. А ещё кто-то сомневается, что можно поседеть за минуты!..
Не лучше были лица и позы у других восьмидесяти пяти мертвецов, которых берлинская полиция обнаружила в мрачном четырёхэтажном особняке, стоящем за глухим забором в саду на Кайзерштрассе. У иных – так много хуже. И все, у кого на голове оставался хоть пучок волос, поседели. Только у одного темноволосого мужчины на лице застыло выражение неземного блаженства… Это показалось нашедшему его труп полицейскому особенно жутким.
Ни один человек в округе не знал, кто занимал уже четвёртый год загадочный особняк и чем там занимались. Страшную картину смерти обнаружили случайно: утром второго июня бродячая собака выскочила из сада с чьей-то отгрызенной кистью в зубах, благонамеренные свидетели этого безобразия вызвали шуцмана. Тот, заглянув в особняк, откуда шёл след поганого пса, помеченный каплями розоватой слюны, едва не рехнулся. Через час за забором крутилась чуть ли не половина столичных полицейских.
А ещё через час с самого верха, такого, что и выговорить страшно, поступил строжайший приказ: ничего не было, всем полицейским просто померещились от жары всякие ужасы. Немедленно забыть. Берлинские полицейские – народ дисциплинированный, как и соседствующие с жутким особняком берлинские обыватели. Немедленно забыли.
Наконец, ещё через два часа четырёхэтажный особняк со всем содержимым весело запылал с четырёх концов. Столичная пожарная команда этот факт проигнорировала начисто. Как и все до единой столичные газеты. Хоть бы строчкой обмолвились… Ещё через день на месте сгоревшего особняка даже закопчённых стен не осталось. Ходили слухи, что приезжали ночью какие-то таинственные, одетые в чёрное люди и разобрали стены по кирпичику. Погрузили на подводы и увезли.
Слухи – они и есть слухи. Поди проверь…

Вместо эпилога

И всё же не жуткие крики своих врагов, сжираемых заживо всеми демонами ада, стало последним, что услышал Ричард Стэнфорд перед тем, как погрузиться в нежный свет радости и счастья, слиться со своей божественной возлюбленной.
Он уже стоял на последней грани, волна невероятного блаженства уже захлёстывала Дика, когда в его умирающем мозгу вдруг прозвучал тихий, вкрадчивый голос. Тот самый, который слышался ему в скрипе ветвей обледеневшего сада, в завывании вьюги за окном Стэнфорд-холла, в шелесте колосьев заражённой спорыньёй ржи.
– Ты доволен, крошка Дикки? – ласково спросил его голос. – Всё случилось так, как ты хотел, не правда ли? Мы в расчёте…